Лучший травник СССР 3 - Сергей Александрович Богдашов

самый, что нам строители сложили из шлакоблоков, когда стало ясно, что пациентов будет больше, чем может вместить мой собственный дом. Внутри было чисто, пахло деревом и сушёными травами. Ирина как раз вышла из своей комнаты с полотенцем через плечо и, увидев новых постояльцев, коротко кивнула.

— Это мои, — предупредил я парней, кивая на неё. — Со всеми вопросами медицинского характера — к ней. С бытовыми — к Василию. С боевыми — ко мне. Всё поняли?

— Так точно, — ответил тот, что постарше, с нашивками сержанта. Второй, тот самый шутник, только кивнул, стараясь не встречаться со мной взглядом. Ему всё ещё было не по себе от дорожного эксперимента.

Вечером, после бани и ужина, я собрал всех четверых в столовой. Трое сидели за столом — крепкие, жилистые, с тем особым выражением глаз, которое бывает только у тех, кто видел войну не в кино. Четвёртый лежал в своей комнате — ему пока было тяжело ходить, и Ирина колдовала над ним с капельницей и мазями.

— Значит, так, орлы, — начал я, разливая по кружкам травяной взвар. — Порядок у нас простой. Встаём в семь. Завтрак в половине восьмого. Потом процедуры. У каждого свой график, его Ирина Станиславовна составит. Обед в час. После обеда — отдых, прогулки, лёгкая гимнастика. Ужин в семь. В десять отбой. Вопросы?

— А когда лечить-то будете? — спросил сержант.

— Лечить буду я, — подал голос Мамин, который как раз вошёл с улицы, отряхивая с рукавов древесную труху. — Я — хирург, и я здесь прохожу обучение у Александра Сергеевича. Он будет контролировать процесс, но основную работу веду я. Если что-то пойдёт не так — он вмешается.

Парни переглянулись. Вид у Мамина был, прямо скажем, не самый внушительный — седоватый, в очках, с интеллигентной бородкой. Но я-то знал, что за этой внешностью скрывается один из лучших хирургов области. И мои пациенты, судя по их лицам, тоже почуяли в нём что-то такое, что заставило их отнестись к его словам всерьёз.

— А что с четвёртым? — спросил я.

— Осколочное в бедре. Госпиталь зашил, но нерв задет. Будет ходить, но восстанавливаться долго. Я ему мазь уже наложил, завтра посмотрим динамику.

— Хорошо. А вы двое? — повернулся я к сержанту и его молчаливому товарищу.

— У меня ожоги, — сержант закатал рукав. Предплечье было покрыто уродливыми, стянутыми рубцами — след от бутылки с зажигательной смесью, как он пояснил позже. — Рука работает, но больно. И чешется.

— А у меня голова, — буркнул второй. — Контузия. Госпиталь сказал — само пройдёт. Но не проходит.

Я кивнул. Контузия — это серьёзно. Тут не только травами, тут и Силой работать придётся, и не раз.

— Завтра с утра начнём, — сказал я. — А сегодня — спать. Набирайтесь сил.

Утром я поднялся затемно, проверил Сеть — все узлы были на месте, тихо гудели. Потом заглянул в санаторий. Ирина уже хлопотала на кухне, Мамин сидел за столом и что-то записывал в блокнот.

— Сергей Иосифович, — сказал я, — давайте-ка начнём с самого сложного. Берите своего осколочного, я буду ассистировать.

Сложный пациент лежал в палате и смотрел в потолок. Звали его Костей, и было ему от силы двадцать два. На войне он пробыл всего полгода и схлопотал осколок в бедро во время обстрела колонны. Госпиталь сделал, что мог, но нерв был задет, и нога почти не слушалась.

Мамин уложил его на кушетку и принялся за работу. Я стоял рядом и держал диагностический кристалл, подсказывая, где именно нужно пройтись Силой. Мамин работал аккуратно, как и положено хирургу: сначала разогрел ткани мазью, потом наложил тонкий, почти невидимый шов из собственной маны (этому я его учил особенно долго), потом зафиксировал результат Малым Исцелением.

— Чувствуешь что-нибудь? — спросил он у Кости.

— Тепло, — ответил тот удивлённо. — И… мурашки. Как будто нога просыпается.

— Вот и славно. Завтра повторим. А пока лежи и не пытайся ногой шевелить.

С ожогами сержанта пришлось повозиться дольше. Мамин накладывал мазь слой за слоем, и с каждым слоем рубцы становились чуть бледнее, чуть мягче. Я подсказывал, когда добавить Силы, а когда придержать. Через час сержант сжимал и разжимал кулак без боли — впервые за последние полгода.

С контуженым пришлось труднее всего. Тут мазями не поможешь. Я сам сел рядом с ним, положил ладони ему на виски и ушёл глубоко, в те слои сознания, куда обычная медицина не добирается. Шум в голове, который мучил его последние месяцы, был похож на застрявшее эхо взрыва — оно зацепилось за нервные окончания и никак не хотело уходить. Я работал тонко, почти наощупь, и через полчаса вынырнул мокрый как мышь.

— Ну? — спросил парень, глядя на меня с надеждой.

— Прислушайся.

Он замер. Потом улыбнулся — впервые за всё время.

— Тихо, — сказал он. — Совсем тихо. Я уже забыл, как это бывает.

К вечеру я валился с ног, но был доволен.

Четверо «афганцев» — каждый со своей болью, со своей историей — получили первый, самый важный момент исцеления. Дальше всё пойдёт полегче.

После ужина я сидел на крыльце, прихлёбывая чай, и смотрел, как солнце садится за Ягодной. Рядом плюхнулся Василий с кружкой в руке.

— Ну, Сокол, — сказал он, — Ты это… того. Прям лечебницу открыл.

— Сам не ожидал, — честно признался я. — Но, видишь же, получается.

— Получается, — согласился он. — Только ты уж меня не гони. Я к нашей работе привык.

— Куда ж я без тебя, — усмехнулся я. — Ты у нас теперь главный по коллагену, пескарям и техобслуживанию. И сенокос на тебе. Да ещё весь гараж! — обвёл я рукой нашу технику под навесом.

Василий заржал от души, и его смех разнёсся далеко за кордоном, распугивая любопытных синиц и сорок.

А в нашем санаторном корпусе Костя впервые за долгое время уснул без болей в ноге. Сержант разглядывал свою руку, не веря собственным глазам. Контуженый же слушал тишину и боялся, что она исчезнет.

А я попросту сидел на крыльце и понимал, что я пока всё делаю правильно.

Нигде не перегибаю и не требую от простых людей больше того, на что они способны.

А магия… к ней не только талант нужен.