Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

запахи я разбираю за версту, а гниль в ране слышу раньше, чем размотаю повязку. А вот дамские душистости для меня всю жизнь были на одно лицо, что розовая вода, что модные парижские капли, и в прошлой жизни это было предметом шуток.

Гагина душится крепко и постоянно, это её манера, и оттого зимнее письмо я записал на неё, не ища других разгадок.

А Настасья Петровна духами почти не пользуется. Почти, но не совсем. Вчера случился тот редкий вечер, и запах в тёмной передней оказался тем самым, что жил на сложенном листе, который я перечитывал зимой.

Вот и вся разгадка. Я всё думал, кто мог прислать мне это письмо и даже не обратил внимания на воздух в доме Бутурлиных.

Теперь предстояло решить, что с этим знанием делать, и решал я это ровно так, как привык решать всё, то есть раскладывая по столбцам и не подтасовывая выводы под себя.

Ей вот-вот семнадцать, а я живу в доме её отца, ем его хлеб и зовусь другом семьи. Отец её мой — постоянный больной, я веду его сердце наперстянкой с осени, и волновать его мне нельзя по прямому лекарскому показанию. А со вчерашнего дня он ещё и патрон моего общества, то есть на его имени стоит всё, что я строю.

Одно неверное движение, один взгляд, замеченный прислугой, и я бью разом по трём местам. По имени девушки, которое здесь не чинится ничем, по сердцу больного и по делу, которое кормит уже дюжину людей.

Стало быть, молчать и виду не подавать. Год я подожду, а через год, коли всё будет живо, пойду говорить с Петром Кузьмичом так, как здесь положено, по-людски, сватом, с открытым забралом.

На слове «через год» я себя и поймал. Впервые за обе жизни я загадывал вперёд не операцию и не постройку. Я загадывал собственное будущее, причём в этом веке, в этом городе и в этом доме. Прежний я счёл бы это слабостью. Нынешний счёл припасом, ради которого стоит беречь голову.

Я не просто так игнорировал Гагину. Я уже несколько месяцев рассматривал дочь Петра Кузьмича в качестве потенциальной будущей супруги. Есть в ней что-то, что приходится мне по душе, и я даже сам себе объяснить это пока не могу.

Но сейчас это не важно. Время всё расставит по своим местам.

А покуда нельзя ничего сделать, можно было сделать одно — честное и при всех.

Зимой, над разложенными рисунками, я уже заводил с ней разговор об имени в книге, и она мне тогда отказала. Причём не из робости и не из ложной скромности. Довод у неё был один, и он бил насмерть.

Барышне в печати стоять нельзя. Скажут, Бутурлины дочь в наборщицы отдали, и заругают за это отца, а вовсе не её. Я тогда уступил, потому что крыть было нечем, и мы сошлись на двух буквах «Н. Б.», а в столе у меня с той поры лежит написанный моей рукой лист о том, что все рисунки к сей книге исполнила Настасья Петровна Бутурлина.

Уступка эта грызла меня всю зиму.

А нынче я вдруг увидел, что довод теперь не имеет значения, и исчез он третьего дня, за Рогаткой.

Книга моя выходит теперь не частным сочинением лекаря Салтыкова. Она выходит изданием того попечительного общества, что мы третьего дня учредили и коему даже имени ещё не подобрали. Зато патрон у него уже есть, который сидит нынче напротив меня за столом. То есть с этой минуты вопрос решает не свет и даже не я. Его решает отец.

И ежели отец дозволит сам, вслух, при жене, при детях и при прислуге, то никакого «Бутурлины дочь отдали» я уже не услышу. Выйдет ровно обратное. Получится, что это решение угодно самим Бутурлиным, а на угодное роду свет ворчит вполголоса и быстро смолкает.

Стало быть, говорить мне надо с ним самим, и прилюдно, чтобы после не переигрывали.

— Пётр Кузьмич, — сказал я, когда убрали посуду. — Книга моя лекарская к лету будет готова к печати. Рисунки к ней, вы знаете, исполняет Настасья Петровна, и рисунки эти лучше всякого моего текста. Прошу вашего дозволения назвать её имя в предисловии, полностью, как рисовальщицу.

Стол притих, и Настя над своей чашкой стала очень прямой, на меня не глядя.

— Имя девицы… в печатной книге… — Барон посопел, поворочался в кресле. — А что, Михайло, разве такое нынче делается?

— В Европе делается. У нас будет впервые. Работа её, и имя должно быть её. Я так считаю.

— И это весь аргумент? — хмыкнул он.

— Пётр Кузьмич, тут дело такое, что решить его можете только вы. Настасья Петровна зимой мне отказала, по-умному. Сказала, что заругают вас, — пояснил я. — Так вот, ежели дозволение будет ваше и произнесено оно нынче, при всех, ругать станет некого.

— Вот так, значит… — Барон поглядел на дочь, на жену, опять на меня, и в глазах его что-то ворохнулось, чего я предпочёл не разбирать. — А, пусть. Дозволяю. Пусть знают Бутурлиных.

— Полностью? — спросила Настя, и это было первое, что она произнесла за весь завтрак. — Не буквами?

— Полностью, — ответил я. — Анастасия Петровна Бутурлина, рисовальщица. Буквы пусть остаются тем, кто работает хуже вас.

Она кивнула, очень ровно, как кивают, когда боятся расплескать лицо, и до конца завтрака разглядывала скатерть.

Дарья Гавриловна ничего не сказала, только поднялась, чтобы позвать слуг, и по дороге тронула дочь за плечо, вроде бы поправляя ей воротник.

* * *

Деньги на переторжки собрались скорее, чем я смел рассчитывать, и благодарить за это следовало свинцовые белила.

Её превосходительство Хвостова, у которой за несколько дней чистого лица посветлела кайма на дёснах и воротился сон, разнесла историю своего исцеления по гостиным вернее всякой газеты. К концу недели в общество явились с пожертвованиями двое, потом ещё четверо, и Штосс, заводивший на каждого лист в книге, ворчал, что чернил у него уходит больше, чем на всю гнойную палату.

Из жертвователей мне особо запомнился один, отставной провиантский чиновник, тучный и одышливый. Он привёз двести рублей, долго пыхтел, оглядывая двор, а на прощание осведомился, будет ли при заведении доска с именами благотворителей и достаточно ли крупными буквами станут писать.

Ох, до чего же забавно… Это ведь я придумал. Ещё когда мы собирали деньги в доме Гагиной