Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

— Слух идёт, вы кору насквозь видите, — объявил он мне вместо приветствия. — Ну так поглядите мою. Только уговор: платить плачу, а сказок слушать не стану. Мне бумага нужна, что товар добрый.

— Бумага будет о том, что покажет проба, — ответил я. — Добрый так добрый. Труха так труха.

— А почём проба?

— Три рубля с партии.

— Три⁈ — Ерофеев схватился за шапку. — Да я за три рубля…

— За три рубля вы узнаете, стоит ли партия тех восьмисот, что вы за неё отдали, — перебил я. — Дёшево узнать дорогое, Ерофей Кузьмич. Не хотите, ступайте с богом, торговать вам никто не мешает.

Он посопел, поторговался для порядку до двух с полтиной и выложил деньги на стол. Первые деньги, заработанные двором.

Пробу мы сделали при нём и при двух его молодцах тут же, на столе у окна, и проба мне и моим коллегам была уже знакома по осени.

Щепоть толчёной коры уходит в кислую воду, склянка становится на солнце, и добрая кора отдаёт в воду тот самый голубоватый огонёк. Рядом для сравнения я поставил склянку с перуанской из запасов Лемке, и ерофеевская вода против неё осталась мёртвой, как лужа. Вторая проба, на вес и на выпаривание, показала мне то же самое.

— Вполсилы ваша кора, — подвёл я. — На ярлык глядеть не стану, а по существу в ней доброй коры половина, остальное труха и посторонний лист.

Ерофеев сперва мне не поверил, потом не поверил громче, принялся кричать и пару раз ударил шапкой о колено. После этого он потребовал письменное свидетельство.

Бумагу ему выписали по всей форме, с печатью общества и с прописью, что проба учинена такого-то числа при свидетелях. Я взял с него расписку в получении бумаги, потому что неучтённая бумага есть слух, а у нас всякий лист ложится в книгу.

— Ну, торговый дом… — купец сгрёб бумагу за пазуху и пошёл к воротам, гудя, как самовар. — Я им устрою разговор… В лекарев двор, скажу, возил! Лекарев двор ваш глазастый, пусть они с ним теперь сами торгуются!

Он уехал ругаться, а слово осталось.

К обеду «лекарев двор» повторил Мироныч, к вечеру так говорили оба подмастерья и караульный из ртищевских отставных, а через день, как я узнал после, так уже спрашивали дорогу на заставе. В тот же вечер мы наконец и окрестили своё детище, как уговаривались, в день первого заработка. Порфирий Саввич, наш стряпчий, вывел на подаваемых бумагах длинно и почтенно.

«Общество лекарских искусств и ремёсел».

Я мысленно сокращал это название как «ОЛИР».

А город стал использовать другое. «Лекарский двор».

Спорить я и не думал, сам ведь говорил, что имя должно выговариваться у весов.

Вечером того же дня мы пустили куб.

Варить я уже наловчился. Переменился только размах. Кора легла в него мешками, а не горстями. Лемке ходил вокруг с таким лицом, с каким ходят вокруг новорождённого, и поминутно трогал ладонью кладку, проверяя жар.

— Ох, одуреть можно, честно слово, герр Салтыков, — сказал он мне вполголоса. — Сколько лет работаю, а такого котла у меня не было и в лучшие годы. Доживу же, думаю, увидеть, как соль пойдёт фунтами…

— Доживёте, Адам Васильевич. Вам ещё этой солью армию кормить.

Оба подмастерья стояли при деле, как им было обещано: семинарист при огне, веснушчатый при записи, и я видел, что для них этот вечер станет тем, чем становится для мальчишки первый доверенный ему ключ.

Сам же я держался в стороне и считал. Выход соли против старого куба обещал вырасти впятеро, а это переворачивало всю нашу арифметику. Впервые хины должно было хватить не только на Мариинскую с её обозами, но и на продажу, и на тот запас, о котором я думал с той самой минуты, как услыхал про Функов порошок.

А вскоре у нашего лекарского двора появился первый больной. Впервые я был готов принять пациента не как лекарь из Мариинской и не как личный лекарь.

Скорее уж как заведующий чем-то вроде многопрофильной частной клиники.

Больного, ради которого двор впервые сработал весь разом, привёл слух.

Он дважды спрашивал меня в Мариинской и оба раза не заставал. Третьего раза пробовать не стал и пошёл прямо за Рогатку, потому что на рынке ему сказали, что лекарь Салтыков завёл там своё место. И пришёл пешком, через полгорода, с лицом, обмотанным платком по самые глаза.

Звали его Кондратом, и был он солдатом мушкетёрского полка, из мартовского обоза, отпущенным на поправку до осени. Историю его я вытягивал по слову, через доску, на которой он писал мне углём. Ведь говорить толком он не мог.

Под Аустерлицем осколок снёс ему часть верхней челюсти слева и пробил нёбо, и рана эта, всем на удивление, зажила. Снаружи под платком сидел вдавленный рубец. А внутри, там, где у человека положено быть нёбному своду, осталась дыра в добрую монету.

Лекари, лечившие его за зиму, говорили ему одно и то же: «Радуйся, служивый, зажило же. Главное, что жить будешь!»

Но жить с этим трудно.

Пить он не мог, вода шла носом. Ел кашицу через рожок, закидывая голову, и всё одно захлёбывался через раз. Говорил гнусаво и так невнятно, что чужие переспрашивали, а он от переспросов давно замолчал вовсе. За зиму он потерял четверть веса, и по глазам его я видел то, что вижу у больных, которые уже прикинули, сколько им осталось, и смирились с ответом.

Здешняя наука такому человеку не умела помочь ничем. Дыру в нёбе не зашьёшь, там нечего стягивать.

А я знал то, чего здесь не знал никто. Такую дыру не зашивают. Её затыкают.

В моём веке это звалось обтуратором — пластиной с грибком, которая закрывает пробой и возвращает человеку глотание и речь. Делали их и в этом времени, и даже двести лет до него, старик Паре мастерил такие из золота и губки, только знали об этом единицы, а умели единицы из единиц. В Петербурге тысяча восемьсот шестого года их не делал никто.

Дальше двор работал так, как я его задумывал, и глядеть на это мне было дороже всякой выручки.

Я мерил и чертил, обмакивая зонд, пока не перенёс размеры дыры на бумагу. Лемке варил воск, добиваясь той мягкости, чтобы