Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

Слух об этом пошёл и теперь тот же план играл мне на руку при создании уже моего собственного общества.

Я заверил, что доска будет и что буквы подберём по вкладу. Он уехал совершенно счастливый, а Штосс, заносивший его в книгу, проворчал, что за буквы покрупнее можно бы брать отдельно, по таксе.

Я велел ему эту мысль записать. В каждой шутке Ивана Георгиевича сидели финансовые хитрости.

В итоге вышло всё замечательно.

Барон Бутурлин подсказал мне форму, которая работала сама, моего участия не требуя. Никто не давал денег лекарю Салтыкову, это было бы неприлично. Все жертвовали на богоугодное заведение под патронатом барона Бутурлина, а это было почтенно, и об этом можно было приятно упомянуть за картами.

В четверг же ко мне на двор приехала Гагина.

Возок её я узнал раньше, чем разглядел герб на дверце. Таких лошадей за Рогаткой не держат отродясь. Караульный из ртищевских отставных распахнул ворота с таким лицом, будто въезжала государыня.

— Сознавайтесь, Михайло Алексеевич, — она подала мне руку и не спешила её отнимать. — Вы нарочно забрались в этакую глушь? Чтобы дамам ездить было далеко?

— Чтобы дым соседям в окна не шёл, Елена Кирилловна.

— Дым. — Она наконец отняла руку и повела глазами по двору. — У вас на всё найдётся ответ про дым или про гной. Прячетесь вы за своим ремеслом, сударь, как за забором. И забор, я гляжу, вы себе выбрали высокий.

— Забор достался от прежних хозяев.

— Вот про прежних хозяев весь город и говорит. — Она пошла вдоль печи хозяйским шагом, а я двинулся следом. — Купить логово собственных врагов! Одни восхищаются, другие крутят пальцем у виска.

— А вы к которым?

— А я к завидующим. — Гагина провела перчаткой по кладке и поглядела на палец. — Чисто. Даже здесь у вас чисто, даже печь вымыта… Знаете, что меня в вас злит больше всего? Вы всё делаете всерьёз. С вами невозможно поиграть, вы тут же принимаетесь строить.

— Играть я не мастер. Меня в детстве обыгрывали все.

— Не верю ни единому слову. — Она рассмеялась и повернулась ко мне. — Ну да ладно, я к вам по делу, и дело прескучное.

Бумаги общества она всё это время держала под мышкой и до сих пор про них ни разу не вспомнила. А тут вспомнила и вручила мне разом, не глядя.

— Прескучное дело, Елена Кирилловна, я люблю.

— Тогда слушайте. Хочу дать в моём доме вечер. В пользу вашего нового заведения, с музыкой и с подпиской. Гости у меня подбираются денежные и до смерти скучающие, а скучающий человек с деньгами подписывается щедро.

Отказаться было немыслимо. Вечер в её доме покрывал разом половину наших нужд, и как попечительница она имела на него полное право.

— Общество будет вам благодарно.

— Общество… — Она улыбнулась одними углами губ. — Общества мне мало, сударь. Условие у меня одно, и оно скромное. На вечере надобны будете вы. Подле меня. Весь вечер, от первого гостя до последнего.

— Хозяйке полагается ходить меж гостей, а не стоять при одном лекаре.

— Хозяйка представляет гостям того, ради кого всё затеяно. Иначе какой же это вечер и какая же подписка.

Вот теперь ловушка была видна вся, до последнего зубца, и сработана она была чисто. Целый вечер у всех на глазах при вдове Гагиной, и назавтра весь Петербург будет знать, при ком нынче лекарь Салтыков. Опровергать такое бесполезно, свет верит глазам.

Отказать было нельзя, согласиться — тем более. Я поглядел на неё, она на меня, и в глазах её стояло честное удовольствие игрока, сделавшего хороший ход.

— Условие приму с радостью, — сказал я. — И тотчас попрошу вас об одном. Извольте послать приглашение патрону общества. Барону Бутурлину, с супругой и со старшими детьми. Пусть явятся Сергей Петрович и Анастасия Петровна. Попечителям на таком вечере быть должно всенепременно, иначе подписка не подписка. Уж он-то представит меня вашим гостям лучше всякой хозяйки, у него голос громче.

Она поняла всё раньше, чем я договорил. Я приводил с собою весь дом Бутурлиных, и весь вечер мне предстояло держаться подле патрона, так что свет увидел бы ровно то, что и положено видеть свету. Лекаря при его покровителе.

— С дочерью, стало быть, — проговорила она.

— С дочерью. Настасья Петровна рисует для нашей книги, ей полезно поглядеть на людей, которые эту книгу станут покупать.

Гагина помолчала и рассмеялась, легко и почти весело.

— А вы растёте, Михайло Алексеевич. Осенью вы были прямее и оттого милее… Что ж, зову Бутурлиных. Всех. — Она подала руку для прощания и уже из возка прибавила, глядя мимо меня. — До вечера, впрочем, ещё три недели. Долгий срок, всякое случается.

Возок тронулся, а я остался стоять с ясным пониманием, что партию я выиграл, а игры не кончились.

Ртищев, наблюдавший всю сцену от ворот, дождался, покуда пыль осядет, и подошёл, выстукивая палкой.

— Дама эта к нам зачастила, — заметил он ровным голосом человека, докладывающего обстановку. — Третий раз за неделю. И всякий раз приезжает, когда вы на дворе, а не когда Адам Васильевич.

— Вы за ней следите, Антон Николаевич?

— Я за воротами слежу. Кто въехал, кто выехал, в котором часу. У меня журнал заведён, — он помолчал. — Извольте не сердиться. В полку меня учили, что расположение неприятеля надобно знать прежде, чем он тебя навестит. А кто тут неприятель, я покуда не разобрал, оттого пишу всех.

Я поглядел на своего распорядителя с новым уважением и велел журнал вести дальше.

Куб Мироныч сдал в субботу, и сделал он это по-своему, с представлением. Налил в него воды по горловину, продержал сутки и заставил меня самолично убедиться, что швы сухи, как проповедь.

До первой варки, впрочем, случилась первая проба, и с неё-то и пошло всё главное.

Делать пробы придумал я. И настал момент, когда наше общество может послужить людям.

Да. Мы можем определить, достойный ли товар им продан в виде хинина или же это обыкновенная пустышка.

Купец явился с утра, немолодой, крепкий, с шеей борца и с недоверием во всю ширину лица. Звали его Ерофеев, торговал он