Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

Я в этой больнице работаю с открытия, а лекарем тридцать первый год уже тружусь. Умников я пережил четверых. Один велел всех поить холодной водой, другой запретил окна отворять вовсе, третий возил из Москвы магнетизм. Все они были молоды, все горели, и все ушли. А я остался и после каждого выхаживал то, что от палаты оставалось.

— Возразить мне тут нечем. Знаю, что таких умельцев бывает много. Но какой у вас вопрос ко мне?

— Вопрос у меня к вам один, — продолжал он. — Я слыхал, у вас свой двор за Рогаткой. Своё дело, своя мастерская, вон и должность вам новую дали. Скажите мне честно, сударь. Через год вы куда будете глядеть? На нас или на своё? Оставите вы нам ваши котлы, вашу известь и ваши двадцать листов порядка, а сами уйдёте. И буду я это всё держать один, покуда не помру.

Вот теперь стало ясно, отчего он встал в проходе.

Оборонял он вовсе не порядок. Он оборонял себя от того, что его опять бросят с чужим хозяйством на руках.

Задавить его должностью я мог, и сослаться на правление, на комиссию и на отчёт тоже мог, а проиграл бы при этом навсегда, потому что он выполнил бы всё в точности и не поверил бы ни единому моему слову.

— Ефрем Данилыч, — сказал я. — Отвечу вам на оба вопроса. Только сперва скажите, кого вы поминаете.

Кологривов моргнул и сбился с той твёрдости, с какой стоял в проходе.

— Чего?

— Вы, когда говорили про палату, сказали «то, что от палаты оставалось», и глядели вон туда, на угловую койку. У всякого лекаря есть двое-трое, кого он поминает всю жизнь. Я по лицу вижу. О ком речь?

Старик постоял, а потом отвернулся к окну.

— Девка была, — сказал он. — Сразу сюда её положили, как только мы открылись. Родильная горячка. Тогда у нас ещё не было полноценного женского отделения. Она лежала здесь. Я её вёл двенадцать дней, а на тринадцатый она померла, и по сей день не знаю, отчего. Ходил я к ней от гнойных, руки, конечно, мыл…

Договаривать он не стал, и я не стал заполнять эту тишину. Сказать ему, отчего умерла та девка, я мог. И назвать имя, которое здесь произнесут только через сорок лет, и объяснить, что убил её тот самый переход от гнойных к родильной, и что руки его, вымытые водой и вытертые полотенцем, несли на себе ровно то, что её убило.

Сказать это человеку, который тридцать лет носит её в себе, значило добить его.

— Отчего она померла, я вам скажу, — проговорил я. — Но не нынче, а через шесть недель, и не словами, а числами, чтобы вы могли проверить. И вот вам моё предложение, Ефрем Данилыч. Ваша палата и моя. Шесть недель. Считаем всё: поступивших, помёрших, у кого рана нагноилась, у кого нет. Столбцы ведёт Штосс, он в плане работы ко всем лекарям равнодушен. Через шесть недель кладём столбцы рядом.

— И проигравший?

— Проигравший работает по-чужому. Ежели ваша палата покажет лучше, я вынесу ваши порядки на все прочие и сделаю это при всех лекарях. И извинюсь перед вами, тоже при всех.

Кологривов поглядел на меня исподлобья.

— Вы серьёзно? Извинитесь?

— Я не в игрушки играю, а в людей. Проиграю — значит был неправ, и все должны это слышать.

— А что насчёт моего первого вопроса? — поинтересовался старик. — Скажите мне честно. Вы от нас точно никуда не уйдёте?

Я поглядел ему в глаза.

— Не уйду. И бросать вас с чужим хозяйством не стану, потому что порядок, который держится на одном человеке, — плохой порядок. Он и в моём отделении держится не на мне. Плетнёв, Никитин ведут его без меня третью неделю. Я вам того же Плетнёва пришлю, и он сядет с вашей сиделкой и распишет всё до последнего таза.

Старик долго молчал, разглядывая меня заново.

— Плетнёва вашего я знаю. Тихий, писучий… — Он вдруг хмыкнул. — Согласен, сударь. Из чистого упрямства согласен. И знайте, что я вам ни на грош не верю.

— И не надо, — сказал я. — Через шесть недель поверите столбцам.

— А ежели ваш Плетнёв станет мне указывать?

— Не станет. Он к такому не приучен. Мне слова поперёк не говорит, а другому лекарю уж точно ничего высказывать не станет. Вы его сами через неделю просить будете говорить громче.

Кологривов хмыкнул и пошёл к своей угловой койке, и на ходу, не оборачиваясь, спросил, много ли у меня уходит извести в неделю и где я её беру, потому что казённая, как он выразился, дохлая.

Вопрос этот стоил всего нашего разговора.

Плетнёва я послал к нему в тот же день, и Родион Трифоныч, узнав, к кому идёт, побледнел и полез поправлять манжеты. Пришлось объяснять ему, что доверить эту задачу я могу только ему. А также добавил, что справиться он с этим обязан.

Ведь так мы распространим полезные знания не только в своём отделении, но и за его пределами. По другим лекарям нашей больницы.

Мы разошлись, и уже на лестнице я поймал себя на том, что Кологривов в общении человек очень тяжёлый. Но при этом он мне нравится куда больше иных приветливых.

Он корит себя из-за того, что не смог помочь ряду людей. И я уверен, не свалил их гибель на Бога, ни на дурной воздух.

Выходит, мыслим мы одинаково. И это хорошо. С такими людьми работать одно удовольствие!

Ведь у таких, как он, больные умирают куда реже. А это и есть наша главная задача.

* * *

Проба хинина за неделю сделалась у меня самым главным делом. После купца Ерофеева приехали ещё трое, потом четвёртый, и всякий вёз свою кору и своё недоверие. Штосс завёл вторую книгу и на третий день объявил, что за счёт одних только проб уже покрыт наём земли на год вперёд.

Двое из четверых уехали довольные, потому что товар у них оказался честный. У других двоих, к сожалению, хинин оказался разбавленным.

А на восьмой день приехал Лемке, и был бледный. Я уж было напрягся. Как бы мой партнёр снова не свалился с сердцем.

Но на этот раз аптекарь держал себя в руках.

— Читайте, — сказал он с порога и положил