Передел мира - Роман Смирнов

Вошёл начальник штаба, поклонился, замер.

— Господин командующий. Из Токио.

Кавасэ взял бумагу, прочёл. В бумаге стояло то, чего он ждал и о чём уже догадался сам по одному тону последних сводок: империя капитулировала. Император обратился к народу. Война окончена.

Он положил бумагу на карту и некоторое время молчал. Начальник штаба стоял навытяжку и ждал, и в лице его, в самой позе, в напряжённой этой неподвижности Кавасэ читал, чего тот ждёт. Тот ждал, что командующий сейчас разорвёт постыдную бумагу, отдаст приказ драться дальше, до конца, до последнего человека, и тем спасёт если не армию, то честь. Молодые офицеры штаба ждали того же. Они уже, наверное, готовились умереть, и это готовое к смерти ожидание висело в бункере, как духота перед грозой.

— Соберите офицеров, — сказал Кавасэ.

Их собралось человек двадцать, те, что уцелели, что были под рукой. Они входили, кланялись, вставали вдоль стен, и Кавасэ, оглядев их, увидел на молодых лицах именно то, чего ждал: решимость. Ту исступлённую, светлую, почти радостную решимость умереть, что заменяла им и мысль, и расчёт, и всё то трудное, взрослое, чем должен жить воюющий человек.

Он заговорил не сразу.

— Император, — сказал он наконец, — повелел сложить оружие.

По рядам прошло движение. Кто-то охнул, кто-то стиснул зубы, молодой капитан у двери дёрнулся, будто его ударили, и рука его пошла к поясу, к рукояти.

— Я знаю, о чём вы думаете, — продолжал Кавасэ тем же ровным, скучным голосом, каким читают приказ по хозяйственной части. — Вы думаете умереть. Вы думаете, что умереть сейчас — красиво и достойно, а сдаться — позор. Вы молоды и потому глупы.

Он оглядел их.

— Умереть просто. Умереть — это самое лёгкое, что вам осталось, и потому это соблазн, а не подвиг. Труднее другое. Труднее сохранить то, что ещё можно сохранить. Живых солдат, которые пригодятся империи после. Порядок, при котором сдача — это сдача армии, а не бегство стада. Лицо, которое мы предъявим победителю, — чтобы он увидел, что имеет дело с силой, а не с падалью.

Молодой капитан у двери сказал сдавленно, дерзко:

— Господин командующий говорит о лице. А сам предлагает бесчестье.

Кавасэ посмотрел на него без гнева.

— Ваше личное бесчестье, капитан, никого не интересует, включая императора. Вы слишком высоко себя ставите, полагая, будто ваша смерть или ваш стыд что-нибудь весят. Не весят. Весит армия. Я сдам её так, чтобы за неё не было стыдно тому, кто будет писать историю, а не вам, которому не терпится в неё вписаться.

Он говорил всё это спокойно, буднично, и от этого спокойствия исступление в комнате гасло, оседало, сменялось тяжёлым, недоумевающим молчанием. Он ломал их не окриком, а холодом, и холод действовал вернее.

— Оружие сложить организованно, — сказал он, кончая. — Частям выйти из боя, где ещё можно выйти. Знамёна сохранить и сдать по описи. Раненых — вывезти. Тем, кто отрезан и не может подчиниться, передать по возможности: приказ — прекратить. Кто не подчинится и умрёт — умрёт зря, и я запрещаю называть это подвигом.

Он помолчал и прибавил, глядя поверх голов, в стену:

— А что до чести, господа, то честь полководца не в том, чтобы красиво лечь вместе с армией, а в том, чтобы знать цену каждой вещи и не платить за пустое. Идите.

Они выходили, подавленные, растерянные, лишённые той простой и сладкой смерти, к которой уже приготовились, и Кавасэ, глядя им вслед, не чувствовал к ним ни жалости, ни презрения, а одну лёгкую, привычную усталость от чужой молодости и чужой глупости.

Он остался один. Подошёл к карте, поглядел ещё раз на три стрелы, вошедшие в его оборону с трёх сторон, и подумал без горечи, спокойно, как о деле уже завершённом: партия проиграна. Проиграна начисто, без вариантов. Но в проигранной партии есть свой порядок сдачи, и разница между полководцем и мальчишкой в том, что мальчишка в проигрыше опрокидывает доску, а полководец аккуратно складывает фигуры в коробку, потому что фигуры ещё пригодятся для следующей партии, которую будут играть уже другие.

Он вызвал адъютанта и велел готовить парламентёров.

Капитуляцию Квантунской армии принимали не там, где дрались, а в тихом, целом, чудом уцелевшем зале бывшего управления железной дороги, того самого, что строили когда-то русские, и в этом была своя, никем, кроме разве истории, не оценённая усмешка.

Кавасэ вошёл прямой, сухой, застёгнутый на все пуговицы, и в том, как он вошёл, как положил на стол свою саблю — не бросил, не швырнул, а именно положил, аккуратно, как кладут инструмент, окончивший работу, — было столько холодного достоинства, что принимавший капитуляцию советский генерал против воли отметил про себя: а старик-то не сломлен. Старик проиграл и знает это, но не сломлен, и сдаёт не себя — сдаёт партию.

Обошлось без речей. Кавасэ не произнёс ничего, кроме положенного, и не искал ничьих глаз, и подписал бумаги той же ровной рукой, какой водил по карте. Только раз, уже уходя, он приостановился у двери и оглядел зал — старый русский зал с лепниной, с высокими окнами, — оглядел так, будто прикидывал что-то, сводил какой-то свой последний счёт, и вышел, не сказав, что насчитал.

Больше о нём в этой книге не будет речи. Он сделал то, что считал должным: сохранил армию как армию до последней минуты и сдал её как армию, а не как толпу, и ушёл со сцены так же сухо, как на ней стоял.

А в Кремле, узнав о капитуляции, не стали праздновать. Праздновать было рано.

Победа лежала на карте очевидная, полная, скорая: за какие-нибудь десять дней размолотили миллионную армию, взяли Маньчжурию, вышли в Корею, заняли всё, до чего дотянулись. Но именно теперь, когда военное было сделано, начиналось то, ради чего военное и затевалось. И это было не легче войны, а, пожалуй, труднее.

Началась гонка за трофеем.

Взять землю — это ещё полдела. Землю взяли. Теперь надо было взять то, что на этой земле стоит и лежит: заводы. А японец за десятилетия понастроил в Маньчжурии заводов, настоящих, современных, металлургических, химических, оружейных; склады, набитые добром; шахты; электростанции; и, главное, то, что дороже всех заводов: людей, бумаги, тайны. Японец, как и немец, тоже что-то ковал у себя в секретных лабораториях, тоже держал учёных, тоже прятал по глухим местам такое, за