Передел мира - Роман Смирнов

Но подумал и отогнал. Дело было решённое, откладывать не приходилось, а лучшей кандидатуры всё равно не было.

Митинг назначили скоро, через несколько дней, на стадионе.

Народу собралось несметно. Шли со всего города и из окрестных сёл, шли семьями, несли детей на плечах, потому что весть о том, что покажут наконец героя, того самого, легендарного, партизана, прошла по всей округе и подняла на ноги всех. Стадион был полон, забит, люди стояли на трибунах, сидели на поле, теснились у выходов, и над всей этой громадной, ждущей толпой висело то особое, приподнятое, праздничное напряжение, какое бывает у людей, изголодавшихся по своему и наконец дождавшихся.

Лебедев смотрел на эту толпу с трибуны и думал о том, как всё ладно складывается.

Всё было готово. Народ созрел, изголодался, ждал героя и был готов принять любого, на кого укажут, лишь бы указали убедительно. Слово было заготовлено. Русский генерал, старый, заслуженный, с грудью в орденах, должен был выйти и представить народу его героя, и уже одно то, что представляет освободитель, победитель, придавало представляемому вес, какого тот сам по себе, может, ещё и не имел. Всё было рассчитано, пригнано, готово к делу. Оставалось выпустить на трибуну человека.

И человека выпустили. Ким вышел, и по стадиону прошло движение, огромное, как ветер по полю, а потом — тишина, а потом гул, нараставший, крепнувший, переходивший в рёв. Народ увидел своего героя. Народ ждал героя пятнадцать лет и наконец его увидел.

И тут случилось то, чего Лебедев не предусмотрел и что запомнил надолго.

По толпе, вместе с восторгом, вместе с рёвом, прошло ещё что-то, некая заминка, некое смущённое колебание, шёпот, и Лебедев, вслушавшись и вглядевшись, понял, в чём дело. Толпа удивлялась. Толпа ждала героя старого, седого, матёрого, героя своих легенд, воевавшего пятнадцать, а по легендам и все тридцать лет, а на трибуну вышел молодой человек, крепкий, круглолицый, которому и сорока не было, и толпа, глядя на него, не могла свести концы с концами: как же так, тот, легендарный, столько всего переживший, — и вдруг такой молодой?

Кто-то в передних рядах даже сказал вслух, растерянно, на весь притихший было стадион:

— Так молодой же…

И в этом простодушном, вырвавшемся «так молодой же» Лебедеву открылось вдруг всё разом, вся механика того, что здесь совершалось, и стало ему на минуту не по себе.

Он понял, что человек на трибуне и легенда о человеке — это две разные вещи, и что народ пришёл не к человеку, а к легенде, и что легенда эта много больше, старше и славнее того молодого капитана, что стоял сейчас перед ними. Легенду эту растили годы, молва, нужда народа в герое, а теперь вот брали её, готовую, и надевали на живого человека, как надевают чужой, не по росту шитый мундир, и человеку в этом мундире придётся теперь жить и соответствовать, дотягиваться до неё. И видно было, что дело это уже сделано, что заминка пройдёт, что толпа сейчас проглотит своё удивление и поверит, потому что ей до зарезу нужно верить, и что через год, через два никто уже и не вспомнит этого растерянного «так молодой же», а будут помнить только героя, легендарного вождя, всегда бывшего, всегда великого.

Так и вышло. Заминка прошла. Старый русский генерал вышел вперёд и заговорил громко, торжественно, и переводчик переводил, и генерал называл Кима национальным героем, славным партизанским вождём, борцом, и всё то, что было и чего не было, сливалось в его словах в одно, в готовый, отлитый образ, и толпа слушала, и верила, и глотала, и всякое генеральское слово ложилось на изголодавшуюся эту веру, как ложится семя в распаханную землю. А потом говорил сам Ким, коротко, негромко, о благодарности Красной армии, об освобождении, о будущем, и говорил хорошо, ровно, с достоинством, и толпа, уже поверившая, уже проглотившая своё удивление, ревела ему в ответ, и качала, и несла, и Лебедев, глядя на всё это с трибуны, видел, как на его глазах, за какой-нибудь час, из живого человека делается вождь.

Делается не обманом даже. В том-то и была вся тонкость, что не обманом. И человек был настоящий, и партизан, и кровь его пятнадцатилетняя, и любовь народа. Всё подлинное, а всё же из этого подлинного лепили сейчас нечто иное, большее человека: символ, знамя, вождя, — лепили умело, знаючи, с холодным расчётом, и расчёт этот с правдой сходились так плотно, что было уже не отделить, где кончался Ким и начиналась легенда о Киме.

Лебедев дослушал, спустился с трибуны и пошёл к машине, и на душе у него было смутно. Дело он сделал хорошо, лучше некуда, и наверху будут довольны, и Корея, та её половина, теперь засеяна своим, крепким и надёжным, надолго. А всё же было ему отчего-то не по себе, и, садясь в машину, он поймал себя на мысли, которую тут же и отогнал, как отгоняют лишнее: что вот они сейчас пустили в мир нечто, чему сами ещё не знают цены, и что молодой этот капитан, поднятый ими на щит, надевший на себя не по росту сшитую легенду, доживёт, дорастёт до неё, врастёт в неё так, что и не отдерёшь, и станет когда-нибудь такой силой, какой они сейчас, поднимая его, и вообразить не могут.

Но это было далеко, и гадать об этом было не его делом. Его дело было сделано. Он сел в машину и уехал, а над стадионом ещё долго стоял рёв, и качали нового вождя, и над Пхеньяном, над занятой, освобождённой, разрезанной надвое страной, вставал холодный, ясный осенний вечер.

Глава 17

Передел

Американец прилетел через неделю после капитуляции. Прилетел не тот, что подписывал в Москве раздел мира; тот сидел за океаном и правил. Прислали другого, поменьше, из тех, кого посылают, когда дело деликатное и говорить надо не о принципах, а о вещах. Звали его Гарриман. Был он высок, сухопар, лет пятидесяти, с длинным костистым лицом и с улыбкой, которая не сходила у него с этого лица ни на приёме, ни за столом, ни тогда, когда речь заходила о деле. Улыбка эта была не от простоты и не от радушия, а от выучки, от ремесла: так улыбается тот, кому по должности положено быть