Передел мира - Роман Смирнов

И за всем этим надо было успеть.

Успеть, потому что был не один охотник. За океаном сидел тот, кто уже раз опоздал в Германии — на одну ночь, на один выстрел, — и хорошо запомнил ту науку. Второй раз опаздывать он не собирался. И хотя по земле, по Маньчжурии, шёл советский сапог, а не американский. Зато американец имел свои руки, свои самолёты, свою хватку, и уж чего-чего, а трофеев из-под носа увести умел.

И потому, едва отгремели бои, в маньчжурские города пошли не только пехотные колонны. В них полетели, в прямом смысле, по воздуху, десантами, небольшие спешные группы: занять, опечатать, взять под охрану раньше, чем японец сожжёт, раньше, чем свой же нерасторопный тыл разворует, раньше, чем чужой пронырливый союзник запустит руку. Харбин, Мукден, Чанчунь, Порт-Артур: всюду садились эти группы, и всюду была одна задача: успеть.

Как это выглядело вблизи, можно было видеть в Мукдене.

Транспортные самолёты пришли над городом, когда в городе ещё не знали, кому он теперь принадлежит. Внизу стоял огромный японский арсенал, один из главных на всём материке: заводы, склады, эшелоны на путях, готовые к отправке или к подрыву. И стоял японский гарнизон, ещё не разоружённый, ещё с оружием в руках, растерянный, не получивший ясного приказа. Десант, рота, много две, высадился прямо на аэродром, посреди этого гарнизона, и в первые минуты всё висело на волоске: японцев были тысячи, десантников сотни, и стоило японцам решиться, от роты не осталось бы ничего.

Но комендант не решился. Разоружать русских было поздно, драться бессмысленно, приказа не поступало, а перед ним стоял советский офицер и говорил спокойно, как о деле решённом, что война окончена, что армия капитулировала, что власть в городе отныне его, офицера, и что во избежание ненужной крови надлежит сдать гарнизон и объекты. И комендант, поглядев на горстку пришедших, на пустое небо, откуда в любую минуту могли прийти ещё, и заглянув в собственную безнадёжную карту, сдал.

Так брали не силой, которой не было, а быстротой и наглостью, тем, что являлись первыми и вели себя как хозяева раньше, чем противник успевал понять, что хозяев вообще сменилось. Горстка людей опечатывала арсенал, у которого не хватило бы сил взять его штурмом; занимала под охрану заводы, эшелоны, склады, всё то, что японец не успел, а свой тыл не поспел, а чужой союзник не дотянулся разграбить. И к тому часу, когда к городу подходили наконец главные силы, город был уже наш, взятый горстью смельчаков, севших с неба в чужой ещё, невзятый тыл.

Хозяин следил за этой гонкой из Москвы и торопил.

Он торопил не так, как торопят на фронте: там гнало время боя, тут гнало время дележа, и это время было коварнее фронтового, потому что не грохотало, не жгло, а тихо утекало, и упущенного было потом не вернуть. Каждый завод, взятый под охрану сегодня, был наш; взятый завтра — уже спорный; не взятый вовсе — чужой. Каждый японский инженер, вывезенный на восток нынче, работал потом на нас; оставленный доставался тому, кто расторопнее.

— Не землёй теперь мерить будем, — сказал он Молотову, стоя над картой, где Маньчжурия была уже вся закрашена своим цветом. — Землю взяли, землю никто не отнимет. Теперь мерить будем тем, что успеем вынуть. И тем, что успеем не отдать.

Молотов кивнул. Он понимал. Он эту науку прошёл с ним вместе ещё в Германии.

— Заводы вывозить? — спросил он. — Или пусть стоят на месте, работают на нас там, где стоят?

Хозяин подумал.

— Что можно снять и увезти к себе — снять и увезти. Что нельзя — пусть работает, но чтоб хозяин был наш. А учёных, инженеров, всех, кто с секретами, — этих в первую голову. Этих раньше всего. Немцы нам показали цену таким людям. Дважды показывать не надо.

Он прошёлся по кабинету.

— И вот ещё что. Заокеанский непременно попросит долю. Придёт и попросит — вежливо, по-союзному, с улыбкой. Разбили, мол, врага вместе, делить, мол, надо вместе.

— А мы?

— А мы разбили не вместе, — сказал хозяин, и в голосе его не было ни зла, ни торжества, одна спокойная купеческая твёрдость. — Мы разбили сами. По земле шёл наш солдат, в горы лез наш, тонул в реках наш. Их там не было. Пусть радуются, что мы им их пленных, которых они у японца не взяли, задаром отдаём. А в трофей руку совать пусть не спешат.

Он остановился у окна.

— Другое дело, что и ссориться нам с ним пока не с руки. Значит, дать надо. Но дать так, чтоб дать поменьше, а сказать, что от души. Малое — за большое благодарить умеют. Мы это с итальянцем уже проходили.

Молотов чуть заметно усмехнулся. Проходили.

За окном лежала Москва — тихая, тёмная, поздняя. Война, большая война, та, что четыре года жгла полмира, была теперь позади вся, до последнего своего края, до последнего дальневосточного берега. Кончилась. И на её пепелище уже начиналась другая, та, что не жгла и не гремела, та, что велась заводами, учёными, вывезенными по описи бумагами, та, в которой стреляли редко, а взвешивали и мерили каждый день, и в которой сила была не в том, сколько ты можешь взять, а в том, сколько сумеешь не отдать.

Хозяин стоял у окна и глядел вниз, на тёмный, спящий город, на редкие неяркие окна, за которыми жили, спали, растили детей люди, не знавшие ни про Маньчжурию, ни про трофеи, ни про заокеанского и знать про это не обязанные. Ради них всё и затевалось. Чтобы за этими окнами спали спокойно и завтра, и через год, и после него. Чтобы жили, а не доживали. Ради этого стоило жить и дальше.

Глава 16

Из чего делают вождя

В Пхеньяне, взятом по дороге на юг и оставленном позади наступающими, началась после этого своя, особая жизнь. Японец ушёл из города, не приняв боя, ушёл ночью, тихо, бросив казармы и склады, бросив всё то хозяйство, которым сорок лет держал чужую страну, и город остался ничьим. Это была странная, ни на что не похожая пора, короткая, в считанные дни, когда старая власть уже кончилась, а новая ещё не началась, и Пхеньян висел в этой пустоте, растерянный и притихший, не понимая ещё, чему радоваться, а чего бояться.

Полковник Лебедев,