Передел мира - Роман Смирнов

В комнате стало тихо. Гарриман понял всё, и хозяин видел, что понял: за вежливым этим предложением стоит простой и голый расчёт, а альтернатива размену — не удержать корейский юг вовсе, потерять и его, и лицо. Торговаться тут было нечем. Козырь, с которым он летел через океан, оказался бит ещё на подлёте, и теперь ему просто и ясно показывали счёт.

Он держался ещё сколько-то, для порядка, для тех, кто послал. Говорил, что должен снестись со своими, что не уполномочен решать такое сам, что это большой вопрос. Хозяин не спорил, кивал, соглашался: снеситесь, конечно, дело серьёзное, спешить некуда. Он знал, что снесётся гость со своими и что свои, посчитав то же, что посчитал он сам, велят соглашаться, потому что удержать малое, отдав ещё меньшее, выходило в их же арифметике выгоднее, чем упереться и потерять всё.

Так и вышло. Погодя, не сразу, с оговорками и с кислой миной, но заокеанский на размен пошёл.

И чтоб не расходиться совсем уж в обиде, хозяин под конец кинул ему подачку, мелкую, но с виду щедрую.

— А японских пленных, что у нас, — сказал он, смягчаясь, — берите себе, коли хотите. Сотни тысяч. Кормить, лечить, домой развозить — забота накладная и неблагодарная. Заберите эту заботу, а мы скажем всем, что доля вам вышла честная, союзная.

Он предлагал обузу под видом дара, и гость, человек тёртый, понимал, что ему суют пустое. Но подано было так, что отказаться значило признать себя вовсе обойдённым, а взять — хоть чем-то прикрыть перед своими то, что уезжает он с чужого острова в кармане у русского.

Гарриман подумал и взял.

— Это великодушно, — сказал он, и на лицо его вернулась улыбка, только теперь в ней было чуть меньше уверенности и куда больше усталости.

Они расстались почти друзьями. Проводили гостя с тем же почётом, с каким встречали, и он улетел за океан, увозя обузу, названную долей, свою уступку на Хоккайдо и то смутное, неприятное чувство, что остаётся, когда приедешь с козырем на руках, а встанешь из-за стола, не поняв толком, как и когда этот козырь у тебя отобрали.

Хозяин остался один.

А ещё через несколько дней ему доложили, как всё кончилось — по-настоящему, окончательно, на бумаге.

Кончилось не в Маньчжурии, где ложился в землю русский солдат, не в горах, не в болотах, не под харбинскими мостами. Кончилось далеко от всего этого, на чистой воде, на палубе огромного чужого линкора, вставшего в далёкой чужой бухте. Туда, на этот линкор, привезли японцев подписывать капитуляцию, и там, на чужой стали, под чужим флагом, распоряжался чужой генерал, победитель, хозяин праздника. Он и принимал капитуляцию, он и стоял в центре, при фотографах, при кинокамерах, на виду у всего мира, который завтра увидит эту палубу в газетах и запомнит: вот кто победил Японию.

А среди прочих, сбоку, в общем ряду союзных представителей, ставил свою подпись и наш человек. Одну подпись из многих. Скромную строчку в чужом торжестве.

Хозяин выслушал доклад спокойно, не переменившись в лице, и, когда докладывавший кончил, помолчал, а потом сказал негромко, будто про себя:

— Значит, воевали мы, а расписался за нас весь свет.

Он не жаловался. Он просто отметил это, как отмечают уже понятое наперёд. Землю взяли своим сапогом, армию разбили своими руками, кровь пролили свою — а картинку, гром, ту минуту, что войдёт в учебники, забрал себе тот, кто пришёл к готовому. Заокеанский уступил ему целый остров, увёз вместо добычи обузу, но главное, чего у него было не отнять, он взял: взял себе саму эту минуту. Землю — нам. А славу — ему.

И хозяин, поняв это давно и до конца, не стал ни огорчаться, ни спорить. Слава была ему без надобности. Пусть её. Слава — вещь громкая, но лёгкая, её ветром носит. А он привык брать вещи потяжелее — землю, острова, людей, всё то, что лежит и стоит и никуда не денется, покуда на нём его солдат. Пусть тот, за океаном, красуется на своей палубе. Ему, хозяину, досталось Хоккайдо, Курилы, почти вся Корея, половина мира. А палубу пусть забирает. Палуба лёгкая.

Только всё это ещё держать, устало подумал он. Взять — взяли, а держать придётся долго, и держать не ему уже, а тем, кто после. Он-то своё почти отходил.

Он взял со стола очередную бумагу и стал читать. Работы было много, и меньше её не становилось, и уже не станет — до самого конца.

Глава 18

Советская Маньчжурия

Молотов пришёл с картой и с вопросом, ответ на который, он думал, был известен заранее. Вопрос был про Маньчжурию. Занята она была вся, до последнего города, японцев на ней не осталось, а той власти, что японцы держали сорок лет, не осталось и подавно. Земля лежала пустая — не безлюдная, людей на ней было в избытке, а пустая властью, ничья, ждущая, чтобы кто-нибудь пришёл и сказал, чья она теперь. И надо было сказать.

— Что предлагаешь? — спросил хозяин, хотя и так знал, что предложит Молотов.

— По-хорошему — готовить передачу китайцам, — сказал Молотов. — Это их земля, так все считают. Чан Кайши ждёт, что мы отдадим. Мао ждёт, что мы поможем ему её взять. И тот и другой считают её своей.

— Их земля, — повторил хозяин задумчиво, будто пробуя слова на вкус, и слова эти ему не понравились. — А ты уверен, Вячеслав, что их?

Молотов поглядел на него внимательно. Он знал этот тон — тон, каким хозяин начинал, когда собирался повернуть дело не туда, куда все ждали.

— Ты садись, — сказал хозяин. — Разберём.

Он подошёл к карте, разложенной на столе, и стал говорить, водя по ней сухим пальцем, не спеша, как рассуждают вслух о деле, которое давно обдумали про себя.

— Что такое была Маньчжурия эти сорок лет? Государство. Отдельное. Называлось Маньчжоу-го. Свой правитель, свои границы, своя армия, свои деньги. Япония его слепила, японцу оно служило, но по бумагам, перед всем светом, это было отдельное государство, не Китай. Чан Кайши сорок лет не был там хозяином. Он туда и