Передел мира - Роман Смирнов

— Спасибо. Я ведь думал — всё. Думал, за то, что мальчишкой дурил, теперь и пропаду. А оно вон как. По совести, значит, у вас.

— По совести, — сказал Гриценко. — Стараемся, чтоб по ней.

И, отпустив его, долго ещё сидел, и было ему хорошо и тяжело разом: хорошо, что не загубил, а тяжело оттого, что сколько их ещё, таких, пройдёт через его стол, и в скольких он не разберётся так же ясно, и скольких, может, всё-таки не так рассудит.

Однажды вечером, устав от бумаг, он вышел на ту широкую русскую улицу и долго ходил по ней, и глядел на полустёртые вывески, на купол собора, тёмный на закатном небе, на стариков, сидевших у дверей. И думал о том, что вот пришли они сюда с войной, взяли эту землю силой, подняли свой флаг, — а вышло не завоевание, вышло что-то другое, чему он не знал названия. Вышло возвращение. Будто не они пришли, а земля эта, отбившаяся когда-то, потерявшаяся, сама вернулась домой, и русский этот город, простоявший сорок лет на чужбине, снова стал русским, и старики, боявшиеся красного флага, отходили под ним понемногу и начинали жить.

К зиме, как и велено было, всё было ясно. Кто наш — тот наш, с бумагой, с гражданством, с работой. Кто не наш — того не стало, выслали или судили. Над управой висел красный флаг, привыкли уже, не дивились. По улицам ходили китайцы и русские вперемешку, и над всеми был один закон, советский, и одна власть, советская, и было это уже не чужое, занятое, а своё, обжитое.

А ещё дальше на юг, у самого тёплого моря, вставал из ремонта, из запустения, в котором держали его японцы, старый русский порт — Порт-Артур. Туда уже шли наши корабли, туда завозили пушки, ставили батареи, чинили молы. Порт оживал, поворачивался лицом к морю, к тому морю, что не замерзало зимой, и на мачтах его подымался флаг, сорок лет как не виданный тут, — не японский, не китайский, а наш. И Гриценко, когда доводилось ему бывать там, глядел на этот флаг над тёплой водой и думал, что вот ведь как повернулось: обошли они всю землю кругом, через войну, через кровь, через чужие горы, а пришли, выходит, к своему же порогу, к тому самому, от которого сорок лет назад отцы их и деды уходили битыми. Круг замкнулся. И замкнулся не как-нибудь, а победой.

Глава 20

Осмотр

Профессора Виноградова привезли на дачу к полудню, и хозяин встретил его не в мундире, а в накинутом поверх рубахи стареньком кителе без погон, домашнем, обмявшемся, и в мягких кавказских сапогах, и от этого сделался вдруг похож не на вождя, а на немолодого дачника, которого оторвали от грядок ради докучного дела.

— А, доктор, — сказал он без особой радости. — Приехали. Ну, приехали так приехали. Мучьте.

Виноградов мучить не собирался. Был он человек основательный, старой профессорской выделки, крупный, седобородый, с той спокойной уверенностью в себе, какая даётся не чином, а полувеком у постели больных, и вождя он, конечно, уважал, но не робел перед ним так, как робели прочие, потому что для него это был прежде всего пациент, сердце и лёгкие, а сердце и лёгкие чинов не различают.

— Раздевайтесь до пояса, — сказал он буднично, доставая из саквояжа трубку и раскладывая свои докторские снасти на застланном столе. — И садитесь вот сюда, к свету.

— Командуете, — заметил он, стягивая китель. — В своём доме, а командуете вы.

— В болезни, — сказал Виноградов невозмутимо, — командует доктор. А вы уж потом, во всём прочем.

Волков хмыкнул, но подчинился. Сел, куда велено, подставил спину и грудь, и профессор долго и обстоятельно слушал его, передвигая холодную трубку, велел дышать, не дышать, дышать глубже, кашлянуть, и он дышал и кашлял, косясь на профессора и пытаясь по лицу угадать, что тот там наслушал. Но лицо у Виноградова было непроницаемое, профессорское, и по нему ничего не читалось.

— Ну, что там, — не выдержал он. — Что молчите, как рыба? Помру или ещё погожу?

— Погодите, — сказал Виноградов, не отрываясь от дела. — Помереть я вам пока не позволю. Не всё ещё выслушал.

Он мерил давление, щупал пульс, заглядывал в горло, оттягивал веко, смотрел язык, стучал согнутым пальцем по спине и по груди, вслушиваясь в звук, и всё это делал не спеша, основательно, будто и не вождя перед ним посадили, а обыкновенного больного, каких у него за жизнь прошли тысячи. И хозяину эта его невозмутимость, эта докторская дотошность, не признающая ни чинов, ни спешки, была, против ожидания, приятна. Он не любил, когда перед ним лебезили, а Виноградов не лебезил.

— Руки покажите, — велел профессор. Хозяин показал. Виноградов оглядел их, надавил на ноготь, подержал, следя, как возвращается краска. — Так. А ноги к вечеру отекают?

— Бывает, — нехотя признал он. — Есть немного.

— Есть немного, — повторил Виноградов с укоризной. — А спите сколько?

— Сколько дела оставят, столько и сплю.

— То-то и оно, что сколько дела оставят. А дела вам, я вижу, спать не оставляют вовсе. — Профессор поглядел на него внимательно, поверх очков, тем особым докторским взглядом, что видит не мундир и не должность, а живого усталого человека под ними. — Вы себя, я вам скажу, не бережёте вовсе. Совсем. Другой бы с вашим сердцем давно уж лежал да охал, а вы работаете за троих, спите за полчеловека, курите за десятерых да ещё волнуетесь с утра до ночи. Так нельзя. Так ни одно сердце не выдержит, будь оно хоть трижды богатырское.

— А как надо? — спросил Волков не без вызова.

— А надо себя жалеть. Хоть немного. Вы страну жалеете, людей жалеете, а себя — нет. А ведь вы стране-то, может, нужнее иного завода.

Волков на это ничего не сказал, только хмыкнул, но что-то в лице его дрогнуло — задело его, видно, это простое докторское слово, что он себя не жалеет. Не привык он, чтобы о нём так говорили, по-человечески, будто и он тоже живой и