Передел мира - Роман Смирнов

— Не выкроит, — согласился Волков. — Работник. А тот, другой, — он назвал второго, — про которого говорят, будто закладывает?

— Про того верно говорят, — вздохнул Виноградов. — Печень у него никуда. Я ему сколько раз толковал: брось, погубишь себя. А он смеётся, отшучивается. Крепкий с виду, здоровяк, а внутри всё уже подточено. Такие до поры бодрятся, а потом разом сваливаются, и не поднимешь.

— А третьего смотрел? — Волков назвал третьего, старого, из самых заслуженных.

— Смотрел. Этот старее всех вас годами, а держится, пожалуй, крепче иных молодых. Порода. Такие двужильные бывают, их сама земля не берёт. Но и он не вечен. И ему беречься надо.

Хозяин слушал всё это внимательно, кивая, и Виноградов, разговорившись, махнул рукой на осторожность и сказал уже прямо, что думал:

— Народ вы, я скажу, изношенный. Кто по тюрьмам да ссылкам смолоду здоровье оставил, кто в Гражданскую, кто на этой войне себя не жалел. Всякий на своём горбу вынес столько, что на трёх хватило бы. А организм не казённый. Он счёт ведёт. Что смолоду взял в долг — то к старости и предъявит.

Хозяин слушал внимательно, не перебивая, и лицо у него сделалось серьёзное, ушла с него всякая усмешка.

— Предъявит, — повторил Волков тихо. — Это верно. Это ты, доктор, верно сказал. Организм счёт ведёт.

— Ведёт, — подтвердил Виноградов. — И у вас ведёт, и у товарищей ваших. Вот вы про них спросили — а я вам так отвечу: беречь их надо. Всех. Работой не жечь без меры, отдыхать давать, к докторам гонять силком, потому что сами они не пойдут, некогда им, все в делах. А не станете беречь — начнут выходить из строя один за другим, и скорее, чем вам бы хотелось.

Хозяин долго молчал, глядя в свою чашку, и думал о чём-то своём, и мысли эти, судя по лицу, были невесёлые. Он думал о том, что вот сидит перед ним доктор и говорит простые докторские вещи — сердце, печень, нервы, — а за этими простыми вещами встаёт то, о чём сам он думал давно и с тревогой: что держится вся эта огромная страна, весь этот полмира, на горстке немолодых, изношенных людей, которых он знает наперечёт, с которыми прошёл всё, и что люди эти смертны, и уйдут, кто раньше, кто позже, и заменить их будет некем. Молодые росли, да не те, не той закваски, или он им не верил, а верил только этим, старым, проверенным, — а старые старели и изнашивались, и доктор был прав: организм ведёт счёт.

— Слушай, доктор, — сказал он наконец, подняв голову, и в голосе его была уже не тревога, а та спокойная хозяйская твёрдость, с какой он отдавал распоряжения. — Ты вот что. Ты их лечи получше. Всех наших. Не жалей ни сил, ни лекарств, ничего. Что надо — проси, всё дам, любые средства, любых людей, любые заграничные снадобья выпишем. А ты лечи. Держи их на ногах, сколько можешь.

— Стараюсь, — сказал Виноградов. — Мы все стараемся.

— Мало стараться, — сказал он. — Ты уж расстарайся. Они мне, доктор, знаешь как нужны? Каждый на вес золота. Такого человека, проверенного, тертого, выучить — это годы нужны, десятилетия. А сносить его — раз, и нету. И на его место сажай кого хочешь — а такого же нету, не выросло ещё. Вот и береги мне их. Это я тебе не как больной прошу. Это я тебе как хозяин поручаю. Важнее иного государственного дела твоё докторское дело, вот что я тебе скажу.

Виноградов наклонил седую голову. Он понял, что за шутливым этим чаем, за груздями да за торговлей о трубке ему поручили сейчас дело нешуточное, и понял, отчего вождь про здоровье товарищей своих расспрашивал так дотошно, — не из праздного любопытства, а из той же хозяйской заботы, с какой печётся рачительный хозяин о добром своём инструменте, зная ему цену и зная, что нового не купишь.

— Сделаю, что смогу, — сказал он серьёзно. — А что не в моих силах — того уж не обессудьте. Против природы, — он развёл руками, — и доктор бессилен. Годы есть годы. Их ни вылечить, ни отменить.

— Годы, — согласился Волков и невесело усмехнулся. — Это ты опять верно. Против годов лекарства нету. — Он помолчал и прибавил тише, будто про себя: — Кабы было — я б его, может, дороже атомной бомбы ценил.

Он проводил профессора до крыльца, чего не делал почти ни для кого, и это была честь, и Виноградов её оценил. Постояли на крыльце, подышали вечерним воздухом. Смеркалось, тянуло с сосен смолой и прохладой, где-то на участке стучал дятел, и было тихо, покойно, хорошо.

— Так на треть, — напомнил Виноградов на прощанье, садясь в машину. — Уговор.

— На треть, на треть, — отмахнулся он. — Помню. Иди уж, доктор. Лечи народ.

Машина ушла, а хозяин ещё постоял на крыльце, докуривая трубку — ту самую, которую обещал курить на треть меньше и которую сейчас, назло уговору, курил с особым удовольствием, как курят запретное. Постоял, поглядел на темнеющий лес, послушал дятла. Потом выбил трубку о перила, спрятал в карман и пошёл в дом — работать. Было ещё не поздно, всего одиннадцать, самое время, по его разумению, засесть за бумаги, а по разумению доктора — самое время ложиться спать. Разумения эти сходиться не желали, и хозяин, как всегда, выбрал своё.

Глава 21

Баня

Молотов приехал под вечер, когда доктор уже отбыл, а хозяин ещё сидел на крыльце, докуривая ту самую трубку, и думал о своём.

Приехал он не по делу — по делу приезжали в Кремль, а на дачу, вот так, запросто, под вечер, ездили не по делу, а по-свойски, и хозяин, увидев подъезжающую машину, обрадовался, потому что после докторского разговора на душе у него было смутно и одному сидеть не хотелось.

— А, Вячеслав, — сказал он, поднимаясь навстречу. — Вовремя. А я тут с доктором воевал полдня. Знаешь, что удумал? Трубку велел бросить. Совсем.

—