Передел мира - Роман Смирнов

— Ну вот что, — сказал наконец профессор, отставляя трубку и садясь напротив. — Скажу вам прямо, как есть.

— Скажите прямо, — согласился он, натягивая рубаху. — Прямо я больше люблю.

— Сердце у вас, — сказал Виноградов, — не молодое. Изношенное сердце. И давление высокое, выше, чем хотелось бы. И сосуды не те, что в тридцать лет. Всё это не смертельно, если беречься, и очень даже скверно, если не беречься. Вам сейчас, — он поглядел на хозяина поверх очков, — беречься надо.

— Беречься, — повторил Волков с неудовольствием. — Слыхал я это слово. Все доктора его говорят. А что оно значит?

— А значит оно вот что. — Виноградов стал загибать пальцы, обстоятельно, как загибал бы, диктуя рецепт. — Спать по ночам, а не работать. Ложиться в одиннадцать, а не в четыре. Меньше сидеть, больше ходить, гулять на воздухе. Есть поменьше жирного и солёного. Волноваться поменьше. И курить бросить.

— Бросить курить, — сказал он таким тоном, будто ему предложили бросить дышать. — Это вы, доктор, хватили. Это уж вы чересчур.

— Ничего не чересчур. Трубка ваша — первый враг вашему сердцу. Бросить, и совсем.

— Нет, — сказал хозяин твёрдо. — Совсем не брошу. И не проси, доктор, не брошу. Я, может, всю жизнь с трубкой думаю. Отними её — и думать перестану, вот тебе и вся политика. Что ж это будет за держава, у которой вождь без трубки думать разучился?

Виноградов вздохнул. Он знал эту породу упрямых стариков, что скорее помрут, чем расстанутся с давней своей привычкой, и знал, что тут напирать без толку, а надо торговаться.

— Хорошо, — сказал он. — Совсем не брошу — так хоть меньше. Сколько вы в день выкуриваете?

— Не считал, — соврал Волков.

— А вы посчитайте. Много. Так вот: вполовину меньше. Это моё докторское условие.

— Вполовину — много просишь. — Хозяин прищурился, и в глазах его мелькнуло что-то торговое, азартное, будто и не о трубке шёл спор, а о какой-нибудь спорной провинции на большом столе. — Вполовину не согласен. На треть меньше — вот моё слово.

— На треть мало.

— На треть, доктор, и ни трубкой больше. Бери, пока даю, а то и вовсе раздумаю.

И Виноградов, поглядев на это хитрое, упрямое, торгующееся лицо, вдруг рассмеялся — не сдержался, засмеялся коротко, по-стариковски, и махнул рукой.

— Ну вас совсем. С вами не сердце лечить, с вами на базаре торговать. На треть так на треть. Но чтоб честно.

— Честно, честно, — довольно сказал он, выигравший, как ему казалось, эту маленькую войну. — Слово даю. На треть меньше. И гулять буду, и спать буду. Иногда.

— Иногда, — проворчал Виноградов. — Знаю я ваше «иногда».

Дело было сделано, осмотр кончен, и профессор стал складывать свои снасти обратно в саквояж, собираясь уходить. Но хозяин уходить ему не дал.

— Куда заторопился, — сказал он. — Осмотрел — теперь чаю попей. Не по-людски это — приехал, помучил человека и убежал. Валя! — крикнул он в сторону кухни. — Чаю нам поставь. И того, знаешь, к чаю. Груздей достань, что ли. Профессора грибами угостим.

Валя пришла скоро — немолодая уже, полная, тихая женщина, что вела на даче всё хозяйство и к которой хозяин привык, как привыкают к своим, не замечая. Она внесла самовар, расставила чашки, достала варенье, груздочки в глубокой миске, хлеб, масло, всё расставила ловко, привычно, и хозяин глядел на неё с тем спокойным домашним удовольствием, с каким глядят на что-то давно и надёжно своё.

— Вот, Валя, доктор говорит, помирать мне пора, — сказал он ей, посмеиваясь. — Сердце, говорит, никуда.

— Типун вам на язык, — отозвалась Валя, не оборачиваясь, расставляя ложки. — Наговорите тоже. Кушайте вот лучше, а не помирайте. Грузди свежие, вчера открыла.

— Слыхал, доктор? — Волков подмигнул профессору. — Вот у кого учись лечить. Никаких тебе диет: кушай да не помирай, вся наука.

— Народная медицина, — согласился Виноградов серьёзно, накладывая себе груздей. — Иной раз вернее нашей.

Валя, довольная, ушла к себе, а два немолодых человека, вождь и профессор, остались сидеть друг против друга и пить чай, и это было хорошо, по-домашнему, тихо. Груздочки, солёные, со смородиновым листом да с укропным зонтиком, оказались хороши необыкновенно, и Виноградов, человек к столу неравнодушный, похвалил их искренне, а хозяин был доволен похвалой, как бывает доволен всякий, у кого похвалили домашнее, своё.

— Вот вы мне что скажите, доктор, — начал хозяин, отхлёбывая из чашки и явно подбираясь к чему-то, что занимало его давно. — Вы ведь не одного меня пользуете. Вы там всех наших смотрите, наверху которые. Всё начальство наше.

— Многих смотрю, — согласился Виноградов осторожно. Он сразу почуял, что чай чаем, а разговор пойдёт не пустой.

— Ну и как они? — Хозяин поглядел на него в упор. — Как здоровье-то у моего хозяйства? Ты мне, доктор, не крути, не бойся. Я не выпытывать. Я по-хозяйски спрашиваю. Мне ведь с ними страну тащить, а какие они, крепкие ли, надолго ли их хватит — это мне знать не мешает.

Виноградов помолчал, помешивая ложечкой в чашке. Говорить о здоровье одних больших людей с другим большим человеком было делом тонким, деликатным, и он в таких делах привык быть осторожен. Но спрашивал хозяин без хитрости, по-простому, и врать ему или отделываться было бы и глупо, и ни к чему.

— Что вам сказать, — начал он неспешно. — Люди вы все немолодые. Это ведь как: держава молодая, а те, кто её держит, — старики. И каждый своё нажил за жизнь. Один сердцем слаб, другой печенью, третий нервами вымотан так, что его самого лечить надо, а он работает.

— Это ты про кого сейчас? — прищурился он.

— А это я вообще, — уклонился было Виноградов, но хозяин поглядел на него так, что стало ясно: вообще его не устроит.

— Ты не крути, доктор. Я ж не сплетни собираю. Мне по делу. Вот, к примеру, — он назвал негромко одного, из самых близких, из тех, что вели хозяйство изо дня в день, — этот как?

Виноградов помолчал, но, видя, что деваться некуда, ответил по совести:

— Этот себя не жалеет. Сердце уже