Передел мира - Роман Смирнов

просьба и не предложение, а условие, и условие твёрдое: вот вам горы оружия, а взамен не суйтесь, куда не велено. Понял и то, что спорить тут нельзя, что добро это Мао нужно как воздух, что без него не выстоять против Чан Кайши, а стало быть, и Маньчжурию придётся проглотить, как ни горько.

Он склонил голову.

— Товарищ Мао, — сказал он ровно, спрятав всё, что думал, за жёлтой непроницаемостью лица, — умеет ценить дружбу и умеет ждать. Вопрос о Маньчжурии может подождать.

— Вот и хорошо, — сказал хозяин благодушно. — Вот и договорились. По-братски.

Когда гостя увели, Молотов, всё это слышавший, покачал головой.

— Проглотит?

— Проглотит, — сказал хозяин уверенно. — Куда денется. Оружие ему нужнее Маньчжурии в сто раз. Без Маньчжурии он проживёт, а без винтовок его Чан Кайши в море скинет. Он это понимает не хуже нас. — Он выбил трубку. — Обиду оружием подсластим. Обиженный с полными руками — уже не так и обижен. А как одолеет он своего Чан Кайши нашими же винтовками — тут он нам и вовсе должник по гроб. Кто победил чужим оружием, тот навек оружию обязан.

Молотов записал что-то в свою книжечку. Потом поднял голову — оставался ещё один вопрос, некрупный на фоне прочих, но который он обязан был доложить.

— Там ещё, в Маньчжурии, наши есть. Русские.

— Как это наши? — не понял хозяин.

— Эмигранты. Старые. Кто от революции бежал, в Гражданскую и после. Осели в Харбине, в Мукдене, целые слободы русские, с церквями, со школами. Двадцать лет живут. Иные и родились уже там. Город Харбин — считай, русский город, наши его строили ещё при царе, при дороге. И вот теперь мы пришли, а они там.

Хозяин слушал, чуть нахмурясь.

— И что за народ? — спросил он. — Чем жили, чем дышали?

— Разный народ, — сказал Молотов честно. — Есть тихие. Работали, торговали, никого не трогали, Россию поминали да плакали. Этим при японце несладко пришлось, японец их гнул. А есть и другие. Есть такие, что японцу служили верой и правдой. В отрядах ихних, в организациях. Против нас работали — и словом, и делом. Были и такие, что к границе нашей людей засылали, диверсантов, из бывших офицеров. Кровь на них наша есть.

Хозяин долго молчал, глядя в окно.

— Значит, так, — сказал он наконец, и голос его стал тот, ровный и окончательный, каким он выносил решения. — Всех под одну гребёнку не гнать. Это было бы и несправедливо, и глупо. Разобрать поимённо, всех до одного, кто чем дышал эти двадцать лет.

Он загнул палец.

— Кто просто жил, работал, на ком нашей крови нет и кто хочет остаться и жить под нами по-честному, — тем амнистия. Полная. Забыть, что были эмигранты. Дать гражданство, дать работу, дать землю. Они теперь наши, советские, и обращаться с ними как со своими. Двадцать лет человек по чужбине тосковал — грех его за эту тоску казнить, когда родина сама к нему пришла.

Он загнул второй палец.

— А кто японцу служил, кто в зверствах против наших замаран, кто с оружием на нас ходил или засылал, — тех к ответу. По всей строгости. Этих не амнистировать, этих судить, а кого и не судить, а просто выслать подальше, чтоб духу их тут не было. Кто не хочет под нами жить — скатертью дорога, пусть уезжают, силком не держим. Но кто в крови — тех держим крепко.

— Разобрать — это работа немалая, — заметил Молотов. — Тысячи людей. Каждого проверить.

— Немалая, — согласился хозяин. — А ты думал, легко? Землю взять — полдела. Землю обжить, людей на ней разобрать, своих от чужих отделить — вот это и есть настоящая работа, долгая. Но её сделать надо, и сделать по совести, а не по злобе. Чтоб потом не говорили, что мы пришли и всех подряд, без разбору, под нож. Пришли — и справедливо. Виновного — к ответу, невинного — под крыло. Так, чтоб и через сто лет не стыдно было.

Он поднялся, давая понять, что разговор кончен и решение принято.

— Готовь указ, — сказал он. — Тихо, буднично, без шума. Маньчжурская область в составе РСФСР. И списки по эмиграции готовь, поимённо, с проверкой. Это дело не спешное, но и не затяжное. Чтоб к зиме всё было ясно, кто наш, а кто нет.

Молотов собрал карту, спрятал книжечку и пошёл к двери. У самой двери хозяин его окликнул.

— И вот ещё что, Вячеслав. — Он стоял у окна, глядя на восток, туда, где за тысячи вёрст лежала теперь новая, только что ставшая русской земля с тёплым незамерзающим портом. — Ты про Порт-Артур особо распорядись. Чтоб база там была наша, флотская, крепкая. Мы за этот порт сорок лет ждали. Теперь его беречь надо.

— Сделаем, — сказал Молотов.

— Сделаем, — повторил хозяин тихо, уже для себя одного. — Дед не дожил, а мы дожили. Вернули.

И в голосе его была не гордость даже, а что-то тише и глубже гордости — то спокойное удовлетворение хозяина, который после долгих лет вернул в дом вещь, отнятую когда-то силой, и поставил её на прежнее, законное место, и знает, что стоять ей теперь тут долго, покуда есть кому её беречь.

Глава 19

Харбин

Полковник Гриценко въехал в Харбин на второй день после того, как из Москвы пришла бумага, делавшая всю Маньчжурию отныне советской землёй, областью в составе России. И город этот удивил его прежде, чем он успел взяться за дело.

Он ждал увидеть чужой азиатский город, каких навидался, пока шли сюда, — с непонятными кровлями, с иероглифами, с гортанной чужой речью. И город был такой, но не весь. Посреди чужого, азиатского вдруг вставало своё, русское, да так густо, что Гриценко в первую минуту опешил. Стояли дома петербургской ещё повадки, с лепниной и колоннами. Тянулась широкая улица, мощёная, с русскими вывесками, полустёртыми, но читаемыми: «Булочная», «Аптека», «Торговый дом». Плыл над крышами золочёный купол православного собора, большого, настоящего, не хуже иного губернского. И по улицам, среди китайцев, ходили русские люди — старики в старорежимных картузах, женщины в платках, — ходили и говорили по-русски, чисто, только чуть старомодно, словами, каких в Союзе уже