Передел мира - Роман Смирнов

И началась работа, и Молотов стал парня гонять — и вправду не жалея, придирчиво, въедливо, как никого. Он давал ему задания потруднее, посложнее, из тех, на каких спотыкались и опытные, и следил за ним неотступно, выжидая, когда тот оплошает, ошибётся, покажет свою провинциальную неотёсанность. Ждал и не то чтобы желал этого, а как-то заранее был уверен, что дождётся.

Но проходил день за днём, а Молотов всё не дожидался.

Парень работал. Работал не блестяще, не с тем холодным аппаратным лоском, каким брали московские, а иначе, по-своему, основательно, крепко, надёжно. Он не хватал с лёту, не поражал быстротой, но зато и не ронял ничего, за что брался, доводил всякое дело до конца, дотошно, как хороший мастеровой, что не оставит недоструганным ни одного угла. Чего не знал — не скрывал, не блефовал, а спрашивал прямо, не стыдясь, и, спросив раз, запоминал накрепко и второй раз уже не переспрашивал. И Молотов, следивший за ним придирчивым своим оком, понемногу, против воли, стал замечать, что придраться-то, в сущности, не к чему.

Заглянул он как-то и в бумаги парня, в личное дело, — не из праздности, а чтоб знать, с кем имеет дело. И там, среди прочего, вычитал то, что многое ему объяснило. Парень войну прошёл не в тылу, не при штабе, а на самом переднем крае, комиссаром, политработником, из тех, кому положено было первым подниматься в атаку и последним ложиться. Был в самом пекле, на клочке земли у моря, что держали в крови месяцами, откуда, казалось, живым не выйти. Вышел. И Молотов, читая это, впервые поглядел на парня с иным чувством. Он-то, Молотов, войну провёл в кабинетах, за бумагами да за переговорами: дело нужное, важное, но чистое, не под пулями. А этот лежал под пулями, и не день, не два. И то спокойствие парня, та ровность, что поначалу Молотова даже раздражала, была, выходит, не от простоты и не от толстокожести, а оттуда, с того клочка земли у моря. Кто такое прошёл, того уже ни строгий нарком, ни трудная работа испугать не могли. Он своё отбоялся там, на войне, а тут ему было не страшно, а просто интересно.

А ещё он заметил одну вещь, которая сперва его насторожила, а потом заставила задуматься.

Парня полюбили.

Полюбил его аппарат — те самые вышколенные, сухие, недоверчивые молотовские сотрудники, что новичков обыкновенно встречали в штыки и со свету сживали. А этого не сживали. К этому, наоборот, потянулись. С ним делились, ему помогали, при нём оттаивали. И Молотов, наблюдая это, сперва отнёс на счёт того самого «гладкого» обаяния, которого хозяин велел опасаться, — не подлаживается ли, не втирается ли парень в доверие, как втираются ловкачи. Стал приглядываться пристальнее. И увидел, что нет, не втирается. Что тянутся к нему не оттого, что он ловчит, а оттого, что человек он и вправду тёплый, простой, незаносчивый, — из тех, с кем легко, потому что они не давят, не важничают, а держатся ровно и со всеми по-людски. Обаяние в нём было, что и говорить, было, — но не наигранное, не инструмент, а натуральное, от природы, как у иных бывает голос или рост.

И вот это последнее и смутило Молотова больше всего. Потому что сам он этим даром не обладал вовсе и втайне, глубоко, всю жизнь ему завидовал. Его, Молотова, уважали, боялись, ценили, но не любили, не тянулись к нему, не оттаивали при нём, а, напротив, подбирались и застёгивались. Он привык к этому, смирился, считал даже, что так и надо, что начальника не любить должны, а слушаться. А тут увидел человека, которого и слушались, и любили разом, и это соединение, невозможное для него самого, поразило его и заставило впервые взглянуть на парня не как на навязанную обузу, а как на что-то, чего он, Молотов, при всём своём уме и опыте, не умел.

— Ну, как ваш крестник? — спросил его хозяин при случае, будто вскользь, но Молотов знал, что не вскользь, что ждёт хозяин этого разговора и слову его поверит, как никто.

Молотов помолчал, взвешивая, потому что привык взвешивать всякое слово, а это — особенно.

— Работник, — сказал он наконец, и в устах его, скупого на похвалу, это было много. — Ты, пожалуй, не ошибся. Работник настоящий. Не хватает с неба звёзд, зато и не роняет ничего. Основательный. И, что важно, — не гнилой. Не ловчит, не подсиживает, не выслуживается. Прямой.

— А обаяние? — прищурился хозяин, знавший, видно, эту сторону дела. — Люди-то к нему как?

— Тянутся, — признал Молотов, и в голосе его была нотка, которую хозяин, чуткий на такое, уловил, — нотка не то зависти, не то удивления. — Тянутся к нему люди, Коба. Само собой тянутся. Аппарат мой, сухари мои, — и те оттаяли. Такого я, признаться, давно не видал.

— Вот! — сказал хозяин, и в глазах его блеснуло удовольствие. — Вот это-то и дорого, Вячеслав. Работать — многие умеют. А чтоб за тобой шли, чтоб любили, — этому не выучишь, это от бога. Строгостью да умом страну удержишь, а вести — нет. Вести за собой можно только того, кого любят. Понял ты меня?

— Понял, — сказал Молотов. И, помолчав, прибавил честно, потому что был человек честный, хоть и сухой: — Только смотри, Коба. Кого любят — тому и прощают многое. И он это чует и привыкает, что прощается. А привыкнет — разбалуется. Такого в строгости держать надо, вдвойне, чтоб не размяк от всеобщей-то любви.

— В строгости и держи, — согласился хозяин. — На то я его тебе и отдал, сухарю. Ты его любить не станешь, ты его выучишь. А любить его и без нас есть кому.

И оба усмехнулись, и на том разговор кончился.

А парень остался у Молотова, и Молотов держал его строго, как обещал, и гонял, и придирался, и не хвалил почти никогда, — но уже не с прежней неприязнью, а с той ворчливой, скрытой заботой, с какой старый мастер обтёсывает подмастерье, в котором чует толк. И сам себе в этой заботе не признавался, и виду не подавал, а всё же нет-нет да и ловил себя на том, что нравится ему этот спокойный, крепкий, тёплый парень, и что, пожалуй, прав был Коба, и что, может статься,