Передел мира - Роман Смирнов

Глава 23

Наверх

Вызвали его в Москву неожиданно, среди самой работы, телеграммой, и телеграмма была короткая и сухая, из тех, что не объясняют, а велят, и потому по дороге в столицу он передумал о ней всякое.

Ехал он поездом, двое суток, в отдельном купе, какое ему, по чину уже, полагалось, и все эти двое суток было ему нечего делать, только глядеть в окно да думать.

А за окном плыла страна. Плыли поля, ещё в шрамах войны: где перепаханные снарядами, где заросшие бурьяном, а где уже и засеянные, зазеленевшие заново. Плыли станции, иные разбитые, в обгорелых остовах, иные наспех отстроенные, из свежего, ещё не потемневшего леса. Стояли у переездов бабы в платках, махали проходящему поезду, и ребятишки бежали вдоль насыпи, и всё это — бабы, ребятишки, латаные поля, обгорелые станции — было та самая страна, которую он, Брежнев, вместе со всеми поднимал из разрухи, и которую любил той простой, невысказанной любовью, какой любят своё, родное, не задумываясь.

И, глядя на неё, он думал, зачем зовут.

Могло быть и худо. Что говорить, время было такое, что всякий, кого без объяснения, коротким приказом звали в Москву, невольно холодел и перебирал в уме свои дела: не напутал ли где, не проштрафился ли, не оговорил ли его кто. И Брежнев перебирал. Перебрал всё, и область, и людей своих, и отчёты, и хозяйство, перебрал придирчиво, честно, будто чужое дело разбирая. И, перебрав, успокоился. Работал он честно. Область поднял из руин, завод пустил, план вытянул. Воровства за собой не знал, недоимок не имел, доносов на него, сколько было ему известно, не писали. Бояться, выходит, было нечего.

А раз нечего бояться, то натура его, светлая, незлобивая, тут же и повернула мысли к доброму. Может, думал он, наградят. Может, похвалят за область: она и вправду на хорошем счету. А может, и повысят, дадут край побольше, дело покрупнее. Он не то чтобы мечтал об этом жадно (он вообще ни о чём не мечтал жадно, не той был породы), а так, прикидывал спокойно, как прикидывает хозяин, что ему, может, перепадёт за хорошую работу. И от этих спокойных, добрых мыслей ему делалось в дороге легко, и двое суток пролетели незаметно, за окном да за думами.

В Москве его встретили на перроне, и не абы кто, а человек из аппарата, вежливый, обходительный, назвал по имени-отчеству, подхватил чемодан и повёл к машине. И по одному тому, как встретили — уважительно, заботливо, — Брежнев смекнул, что звали, кажется, не наказывать. Наказывать так не встречают.

Отвезли его на машине по Москве, которую он знал мало и всякий раз, попадая в неё, немного робел перед её громадностью, перед её широкими улицами и высокими домами, и было в этой робости что-то от деревенского парня, впервые попавшего в город. Хоть и был он уже не парень, и не из деревни, а всё же перед Москвой, перед её столичной, властной статью обмирал, как обмирает всякий человек, впервые оказавшись рядом с чем-то заведомо большим себя. Устроили его хорошо, в удобном номере, велели отдыхать с дороги, а наутро быть готовым: примут.

Ночь он спал плохо, не от тревоги, а от новизны, от чужой мягкой постели, от городского шума за окном, к которому не привык, и всё гадал, что за «примут», и кто примет, и к чему всё идёт.

А наутро объявили, зачем звали. И объявленное было такое, что он, услышав, не сразу и поверил.

Звали его не наказывать и не награждать. Звали на повышение. Наверх. Забирали из области в самую столицу, в аппарат, к большому государственному делу, и не куда-нибудь, а — тут у него на минуту перехватило дыхание — в помощники к самому Молотову. К тому Молотову, чьё имя он с детства, почитай, слышал рядом с именем хозяина, кого знал по газетам да по портретам, как знают небожителя, а не живого человека. И вот к этому небожителю его, Брежнева, областного секретаря, приставляли работать. Бок о бок. Каждый день.

Он выслушал это и в первую минуту не то чтобы обрадовался, а как-то оторопел, не поверил. Одно дело — область, где он царь и бог, где всё знакомо, где он всякую пядь знает и всякого человека, и совсем другое — Москва, верхи, Молотов. Он себя выдающимся не считал, звёзд с неба не хватал, знал за собой одно: работать умеет, крепко и честно, а много ли таких, кто честно работает? Полстраны. С чего же его-то выдернули?

Но оторопь эта была недолгая и нетяжёлая, потому что и тут натура его светлая взяла своё. Выдернули — значит, приметили. Приметили — значит, не зря работал, не в пустоту. И вместо того чтобы пугаться высоты, на которую его вдруг вознесли, он подумал по-простому, по-хозяйски: ну что ж, наверх так наверх. Дело новое, трудное, а он трудного не боялся, он и на фронте трудного не боялся, и в области. Дадут потруднее — справимся. Не боги горшки обжигают.

С тем и пошёл он к Молотову.

Молотов принял его сухо, холодно, даже, показалось Брежневу, враждебно: предупредил сразу, что не звал, что проверять будет строго, что спуску не даст. И иной бы на месте Брежнева оскорбился или струсил, а Брежнев не сделал ни того, ни другого, а понял всё правильно и по-доброму. Понял, что старик его не со зла осаживает, а по делу: не знает его, а верить незнакомому не обязан, вот и присматривается, вот и держит на расстоянии, покуда не разглядит. И это Брежневу показалось справедливым. Он и сам бы так поступил на месте Молотова.

— Оно и правильно, — сказал он тогда наркому. — Вы проверьте. Я не в претензии.

И стал работать.

Работать под Молотовым было тяжело. Старик оказался придирой, каких свет не видывал: въедливый, дотошный, ничего не прощавший, ни малейшей оплошки, ни запятой.

Раз в первую же неделю дал он Брежневу подготовить справку, дело пустяковое, казалось бы, свести кое-какие цифры да изложить кратко. Брежнев свёл, изложил, принёс. Молотов взял листок, надел пенсне, стал читать, и по мере того, как читал, лицо его делалось всё кислее. Дочитал, снял пенсне, поглядел на Брежнева долгим тяжёлым взглядом.

— Это что? — спросил он тихо.

— Справка, Вячеслав