Передел мира - Роман Смирнов

местах. Стол, лавка, печь, ходики на стене с гирькой-шишкой на цепочке. Пахло хлебом и кислым молоком, и ещё чем-то таким, что было только здесь и нигде больше на целом свете, — этим самым домом, духом дома, которого не сложишь ни из каких слов и не забудешь ни за какие годы. На комоде, под чистой вышитой салфеткой, — фотография отца в рамке, а рядом, он увидел, его собственная карточка, довоенная, где он ещё гладкий, глупый, ушастый, в кепке набекрень, снятый заезжим фотографом на ярмарке в тридцать восьмом за полтинник. Мать поймала его взгляд.

— Гляделась на тебя, — сказала просто, без жалобы. — Каждый день гляделась. Утром встану, погляжусь — и весь день с тобой.

Он снял мешок, поставил в свой угол у порога. Развязал горловину, достал банку тушёнки, поставил на стол. Достал мыло с коровой, положил рядом. Мать смотрела на эти вещи, не притрагиваясь к ним, как смотрят на что-то не вполне настоящее, боясь, что тронешь — и исчезнет.

— Американская, — сказал Сёмин про тушёнку, чтоб не молчать. И про мыло: — А это немецкое. Трофей. Розовое, гляди-ка. Духовитое.

— Розовое, — повторила мать за ним, как эхо.

И вдруг заторопилась, засуетилась, кинулась к печи, загремела заслонкой, ухватом, чугунами, — надо было немедля кормить, немедля, потому что худой, потому что с дороги, потому что четыре года не кормила его своими руками и теперь спешила накормить сразу за все четыре, разом, до отвала.

Сёмин сел на лавку — на своё место, к окну, где сидел всегда, с малолетства, — и это тело само нашло, куда сесть, само сложилось привычно, как складывалось до войны, — точно и не было никакой войны, точно он вчера только вышел и вот вернулся. Полкан пробрался в избу следом, чего ему сроду не позволяли и за что гоняли тряпкой, лёг у ног, положил седую морду солдату на сапог и тяжело, длинно, всем боком вздохнул. Мать оглянулась было на пса, хотела прикрикнуть по привычке — и не прикрикнула. Пусть лежит. Нынче всё можно.

За окном догорал закат. По улице ещё ходил, не улёгся, говор: деревня обсуждала, что вот Семёновых Алёшка пришёл живой, а иные не пришли и уже не придут никогда, и оттого радость была с горчинкой, но всё же радость, живая, настоящая. Мать гремела у печи и говорила, говорила без умолку, спиной к нему, — про корову, что стала мало давать, про то, что крыша с угла потекла ещё по весне и некому починить, про соседей: кто помер за войну, кто женился, у кого сын вернулся без ноги, а у кого и вовсе не вернулся, — говорила всё подряд, лишь бы говорить, лишь бы слышать свой голос в избе рядом с его молчанием, живым, дышащим.

Сёмин слушал вполуха. Он сидел на своём месте у окна, гладил седую собачью голову у себя на сапоге, смотрел, как мать хлопочет у печи, как красный отсвет от углей ложится ей на лицо и на морщинистые руки, и думал одну простую мысль, от которой ему было так хорошо, что почти больно, до тесноты в груди.

Кончилось.

Кончилось всё. То давнее начало, где его накрыло и завертело, откуда он ушёл в плен на семь месяцев, — Хаммельбург с его проволокой, вышками и баландой из брюквы, — кончилось, осталось за спиной, отгорожено всей войной. Батуми, вся страна поперёк, Вологда, та комиссия, где усталый капитан с табличкой из согнутой скрепки долго глядел ему в глаза, а потом написал: «проверен, нарушений не установлено», — кончились. Запасной полк под Костромой, стрельбище, карабин, двадцать восемь из тридцати, Прохоров, с которым вместе стояли на маршевой и который не дошёл, — кончилось. И потом три года фронта, до самого края: Днепр под Оршей, где Васькина убило в лодке пулей в спину, на самой середине реки. Всё, что было от Минска до этого вечера, вся эта громадная, тяжкая, чужая, не по мерке скроенная жизнь — отвалилась и осталась там, позади, за восемнадцатью вёрстами, за тысячами вёрст. А он сидел дома, на своём месте у окна, и мать варила ему щи, и пёс лежал на сапоге. И это вот и было теперь его жизнью — единственной, настоящей, той, что отняли и вернули.

Он не воевал больше. Некому было воевать, не с кем и незачем. Он был дома.

Мать поставила перед ним миску — полную, с верхом, так что через край плескалось. Положила ломоть хлеба, толстый, отрезанный не жалея, не как в войну резали: по прозрачному ломтику на счёт. Села напротив, на краешек лавки, подперла щёку рукой и стала смотреть, как он ест.

— Ешь, — сказала она. — Ешь, сыночек. Всё теперь есть, слава богу. Хлеба вон нынче сколько, ешь досыта.

И Сёмин ел, обжигаясь, торопясь и заставляя себя не торопиться, не хватать, как хватали там, — а мать смотрела на него через стол, не сводя глаз, подперев щёку, и лицо её в свете догоравших в печи углей было такое, какого он у неё не видел никогда за всю свою жизнь, — и он ел, и не поднимал глаз от миски, потому что если поднимет и встретит этот её взгляд — не сдержится, а мужику не с чего, победа же, радость.

Наелся. Отодвинул миску, отёр рот ладонью. Мать тут же подвинула обратно — ещё, доедай, куда ж ты, — и он не стал спорить, доел и это.

Спать легли поздно. Мать всё не отпускала его, всё находила, о чём ещё спросить, что ещё рассказать, будто боялась, что уснёт — и он растает за ночь, приснится и растает. Постелила ему на лавке, на его, застелила чистым, из сундука, что берегла невесть с каких пор, может, к его же возвращению и берегла. Сама легла на печи.

А он долго не спал.

Лежал на спине, закинув руки за голову, слушал избу. Ходики стучали на стене — ровно, спокойно, домовито. За печкой шуршало — сверчок ли, мышь. Пёс во сне взлаивал коротко и сучил лапами, гнал кого-то по своим собачьим снам. Мать на печи не спала тоже — он слышал, что не спит, по дыханию, по тому, как она изредка тихо вздыхала там, в темноте, наверху, — но не окликала его, и он её не окликал. Так и лежали оба, каждый на своём, слушая друг