Передел мира - Роман Смирнов

Тело не привыкло. Тело четыре года спало иначе — вполуха, вполглаза, готовое вскочить; спало на нарах, на земле, на соломе, в шинели, не разуваясь. А тут — чистая простыня, тепло от печи, тишина, в которой не гремит и не рвётся ничего, и в самой этой тишине, непривычной, полной, было первое время тревожно: вот сейчас обманет, вот-вот кончится. Он ловил себя на том, что вслушивается — не идёт ли что. И ничего не шло. Только ходики. Только сверчок. Только мать вздыхала на печи да пёс сучил лапами.

Он повернулся на бок, к стене, как спал в детстве, подтянул колени. И то нижнее, звериное, что четыре года держало его тело в готовности, — понемногу отпустило, разжалось, поверило наконец, что можно. Что тут не тронут. Что дошёл.

Уже засыпая, сквозь подступавший сон, он услышал, как мать наверху зашептала что-то — не ему, себе, в подушку, — и разобрал только: «…дошёл… господи… дошёл…» — и после этого уснул, крепко, без снов, впервые за четыре года — без снов.

А наутро надо было чинить крышу. Крыша с угла текла, мать сказала. Некому было починить, а теперь стало кому.

Глава 25

Ночной гость

Жукова привезли на Ближнюю к полуночи, и он всю дорогу от Москвы гадал, зачем. Гадать он не любил. На фронте неизвестность была работой её раскладывали на карту, дробили на вероятности, закрывали разведкой. А эта была другого рода: вызвали одного, ночью, без повода и без бумаг, велели только приезжайте. За четыре года войны такого не бывало ни разу. Сталин собирал людей по делу, под задачу, и всегда было ясно под какую. А тут приезжайте. И всё.

Машина прошла первый шлагбаум, второй. Фары выхватывали из темноты сосны, глухой забор, будку с часовым. Власик встретил у крыльца сам, кивнул молча, повёл через дом. В доме было темно и тихо, пахло натёртым полом и остывшей едой. Одна дверь светилась.

— Проходите, товарищ Жуков, — сказал Власик и отступил.

Сталин был в столовой один. Не за столом заседаний — за обеденным, накрытым на двоих, у которого горела только настольная лампа под зелёным стеклом, а углы комнаты тонули в темноте. Он сидел без кителя, в мягкой домашней куртке, и Жуков, привыкший видеть его при полном свете, в форме, за картой, на секунду его не узнал — так этот человек в круге лампы был непохож на того, кто отдавал приказы.

— Садитесь, — сказал Сталин. — Есть будете. Вы с дороги, а я вас ночью выдернул, надо покормить.

— Спасибо, товарищ Сталин. Не голоден.

— Садитесь всё равно.

Жуков сел. На столе стояло простое: варёная картошка, селёдка, хлеб, графин с чем-то тёмным. Не застолье. Ужин одного человека, к которому поставили второй прибор.

Сталин не торопился. Он налил из графина сначала гостю, потом себе — оказалось вино, красное, густое, — отпил, помолчал, разглядывая Жукова через стол так, будто видел впервые и заново прикидывал ему цену. Жуков этот взгляд знал и не отвёл глаз. Он вообще был из немногих, кто не отводил, и оба это помнили.

— Как отдыхается, Георгий Константинович? — спросил Сталин.

— Плохо, — честно сказал Жуков. — Непривычно.

— Вот и мне непривычно. — Сталин усмехнулся углом рта. — Всю жизнь тянешь, тянешь, а как отпустили вожжи — руки не знают, куда себя деть. Война была понятная работа. Тяжёлая, а понятная. А теперь — мир. И оказывается, к миру мы не готовились. Готовились победить, а победив — растерялись.

Он говорил не как обычно. Обычно он ронял слова скупо, взвешенно, каждое как гирьку на весы. А сейчас говорил просто, вслух, будто думал при госте, не пряча хода мыслей. Жуков насторожился — не от угрозы, угрозы тут не было, — а от самой этой непривычности.

— Вы меня для этого позвали? — спросил он прямо. — Про мир поговорить?

— И для этого тоже. — Сталин отставил стакан. — Ешьте, Георгий Константинович, стынет. Я пока скажу, а вы слушайте.

Жуков взял вилку. Есть не хотелось, но он понял, что еда тут — предлог, способ занять руки и не сидеть напротив пустым, и стал есть.

— Мы победили, — сказал Сталин, глядя мимо него, в тёмный угол. — Взяли столько, сколько никто до нас не брал. Полмира лежит под рукой. И вот я сижу ночью и думаю одну вещь, которую больше подумать некому, а надо. — Он помолчал. — Всё это держится на мне одном. Вся эта громада. Один человек, одно сердце. А сердце, Георгий Константинович, не вечное. Моё — тем более.

Жуков перестал жевать.

— В конце августа я не смог подняться по лестнице, — сказал Сталин ровно, как докладывают о потерях. — Здесь, на даче. Обыкновенная лестница, пятнадцать ступеней. Дошёл до середины и стал, потому что в груди сделалось так, что ни вдохнуть, ни шагнуть. Постоял, переждал, поднялся. Врачи говорят — беречься. Три дня в Барвихе вместо недели, потому что недели у меня нет. — Он поднял глаза на Жукова. — Это знают трое. Теперь четверо. Вы понимаете, что я вам сейчас сказал?

— Понимаю, — тихо ответил Жуков.

Он и вправду понял. Не про лестницу — про то, что человек, которого вся страна считает несокрушимым, только что при нём, за селёдкой и вином, снял с себя это несокрушимое, как снимают китель, и остался немолодым, больным, усталым. Такого он не открывал никому. Открыть такое — всё равно что отдать оружие.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил Жуков.

— Затем, что мне не с кем. — Сталин сказал это без жалобы, буднично, как факт. — Молотов мне докладывает. Берия отчитывается. Василевский соглашается. Все при должностях, все с оглядкой, все считают в уме, что им за это будет. А поговорить, как человек с человеком, без всего этого — не с кем. Соратники, с кем начинали, — в земле. Один за другим ушли. Оглянулся — а рядом никого, одни подчинённые. — Он покрутил стакан за ножку. — Вы, Георгий Константинович, мне сколько раз перечили? На Ленинградском, под Москвой, у меня в кабинете — сколько раз говорили в лицо, что я неправ?

— Случалось, — сказал Жуков.

— Много