Передел мира - Роман Смирнов

— Справка, — повторил Молотов, будто пробуя слово на вкус и находя его несъедобным. — А вот тут у вас, во втором абзаце, — цифра. Откуда она?

Брежнев поглядел. Цифра была верная, он её сам выверял.

— Из сводки, Вячеслав Михайлович. Проверенная.

— Проверенная. А единицей измерения не угодно было поинтересоваться? Тут у вас тонны, а в сводке, из которой вы брали, — пуды. И то и другое вес, а разница — в шестнадцать раз. Понимаете, что вы мне подсунули? Ошибку в шестнадцать раз. И если б я этой справкой куда наверх пошёл, а я мог пойти, — знаете, чем бы это кончилось? Для меня. И для вас.

Брежнев похолодел. Ошибка и вправду была, не его, из сводки, но недоглядел-то он. И Молотов был прав, кругом прав, и от этой правоты, от тихого этого выговора, хотелось провалиться сквозь пол, сквозь землю, в самый её центр.

— Виноват, — сказал он. — Недоглядел. Исправлю.

— Исправит он, — проворчал Молотов. — Вы не исправляйте, вы приучитесь сразу как надо делать. Работа наша такая, что цена ошибке — не выговор. Идите, переделывайте.

И Брежнев пошёл переделывать, красный, злой на себя, и переделал, и с той поры всякую цифру, всякую запятую проверял по три раза, потому что урок запомнил накрепко.

Другой бы после такого затаил обиду, взвыл, стал бы за спиной поносить сухаря-наркома. Но Брежнев не выл и не таил. Он принимал эту молотовскую строгость, как принимал на фронте тяготы, — как часть работы, которую надо перетерпеть, потому что без неё нельзя. Ошибся — поправился, выругали — стерпел, не понял — переспросил. И мало-помалу дело пошло, и ошибок делалось всё меньше, а Молотов ворчал всё реже.

А ещё он приглядывался к этому огромному, чужому московскому миру, в который его вбросили, и, приглядываясь, понемногу переставал его бояться. Поначалу-то ему всё тут казалось необыкновенным, недосягаемым: и люди, вершившие судьбы страны, и кабинеты, и та скрытая, невидимая борьба всех против всех, что кипела под гладкой поверхностью аппарата. Но, приглядевшись, он увидел, что и тут, наверху, люди те же самые, что и везде: кто умён, кто глуп, кто честен, кто плут, кто работник, кто болтун. И что бояться их всех скопом незачем, а надо с каждым по отдельности, по-человечески, и тогда со всяким сладишь. И он стал сходиться с людьми, легко и незаметно, как сходился всегда и всюду, потому что был человек не колючий, а тёплый, и к нему тянулись.

И вот это его умение — сходиться с людьми — оказалось тут, наверху, не менее ценным, чем умение работать. Пока другие грызлись, подсиживали, ставили друг другу подножки, он ни с кем не грызся, никого не подсиживал, а со всеми ладил, всем был приятен, и оттого дело у него шло легче, чем у иных куда более способных, но колючих и склочных. Ему помогали там, где другим ставили палки в колёса. Ему прощали то, за что других поедом ели. И он, чувствуя это, не заносился, не злоупотреблял, а платил людям тем же: теплом за тепло, услугой за услугу, и круг доброжелателей его всё ширился.

Дома он про всё это рассказывал жене.

Жена у него была под стать ему — простая, домовитая, тёплая женщина, не гнавшаяся ни за чинами, ни за столичным блеском, а хотевшая одного: чтобы муж был здоров, сыт да не в беде. Переезд в Москву её сперва напугал: оторвали от насиженного места, от подруг, от привычного, от своего дома, где всякий угол был обжит, — но она, как всякая хорошая жена, поехала за мужем не ропща, и на новом месте, в казённой ещё, чужой квартире, принялась хлопотать, обживать, развешивать занавески, расставлять по местам нехитрый свой скарб, и мало-помалу и чужая квартира стала домом, потому что дом делается не стенами, а руками хозяйки да теплом её.

И был у них по вечерам, несмотря на всю московскую громаду вокруг, тот же простой тёплый уклад, что и в области, и в прежние годы: он приходил со службы, она кормила, и сидели они вдвоём на кухне, и говорили о своём, о домашнем, о детях, и это был их островок, их тихая пристань посреди чужого, шумного, властного города.

Вечерами, вернувшись со службы усталый, он садился ужинать, и она хлопотала вокруг, подкладывала, подливала, и расспрашивала, как да что, а он рассказывал.

— Ну как он, Молотов-то твой? — спрашивала она. — Всё лютует?

— Лютует, — отвечал он, посмеиваясь и уплетая за обе щеки. — Ох и старик, Витя. Кремень. Сегодня за одну бумажку так меня отчитал — я думал, сквозь пол уйду. А бумажка-то верная была, я после проверил. Просто он проверял, не оробею ли.

— И что ж ты?

— А ничего. Стою, слушаю. Отчитал — спасибо, говорю, Вячеслав Михайлович, учту. Он поглядел на меня так, будто съесть хотел, а потом вижу — вроде и подобрел маленько. Ему, я так понимаю, надо, чтоб человек не гнулся, но и не петушился. Серёдку любит. Ну а я что ж, я и есть серёдка. — И он смеялся, довольный собой и жизнью.

Жена глядела на него, на его спокойное, довольное, чернобровое лицо, и радовалась, что муж не унывает, не гнётся под новой своей тяжестью, а несёт её легко, как всё в жизни нёс.

— Тяжело тебе, поди, — говорила она жалеючи.

— Да не то чтобы тяжело, — отвечал он, подумав. — Непривычно. Оно ведь как: в области я хозяин был, всё моё, всё знакомо. А тут я — маленький человек при большом деле, и кругом всё чужое, огромное. Оробеть можно. Да я не робею. Чего робеть? Люди и тут люди. Работа и тут работа. А работать я умею. — Он отодвинул тарелку, откинулся, довольный. — Проживём, Витя. И тут проживём. Не хуже других.

А потом стал он догадываться, что за всем этим стоит кто-то повыше Молотова.

Догадался не сразу, а понемногу, сопоставляя. Слишком уж странно всё вышло. Молотов его не звал, сам сказал. Заслуг особых, всесоюзных, за ним не числилось: обыкновенный областной работник, каких сотни. А выдернули именно его, и не куда-нибудь, а к самому Молотову под крыло. Так не бывает без причины. Так не бывает без чьей-то воли, и воли высокой, выше молотовской.

И однажды это сошлось в нём