Передел мира - Роман Смирнов

разом, не за столом, не в раздумье, а на ходу, посреди дела. Нёс он Молотову какие-то бумаги, шёл коридором, и вдруг, ни с того ни с сего, будто толкнуло: а ведь неспроста всё это. И встал посреди коридора, с бумагами в руках, поражённый простой и неожиданной догадкой.

А не сам ли? Не сам ли хозяин его приметил, выделил, велел взять и растить?

Мысль эта была так огромна, так невероятна, что он сперва отогнал её, как отгоняют несбыточное. Где он — и где хозяин. Ну откуда хозяину знать про какого-то областного секретаря, мало ли их у него, таких секретарей, по всей стране тысячи. Не может быть.

А потом подумал ещё и решил: а может, и может. Отчего же нет. Хозяин, говорят, всё видит, всех знает, до всякого ему дело. Может, и приметил чем-то. Может, доложил кто. Может, ещё с фронта запомнилось имя, а может, область его на хорошем счету, вот и обратили внимание.

И, решив, что, пожалуй, может быть и такое, он не возгордился этой мыслью, не раздулся от важности, как раздулся бы иной, а, напротив, посерьёзнел, притих. Потому что одно дело работать под Молотовым, а совсем другое знать, что за тобой, за твоей работой, за каждой твоей оплошкой смотрит, может статься, тот самый глаз, от которого зависит всё. Это ко многому обязывало. Это значило, что нельзя оплошать, нельзя схалтурить, нельзя дать слабину, потому что смотрят, и смотрят с самого верху.

Но и этой тяжести он не испугался, а принял её так же ровно, как принимал всё. Смотрят — и пусть смотрят. Ему скрывать нечего. Он работал честно и будет работать честно, хоть под Молотовым, хоть под самим хозяином, хоть под кем. Плохо работать он не умел, а хорошо работать не стыдно ни перед кем, даже перед самым высоким глазом.

С тем и успокоился, и стал жить и работать дальше, ровно, спокойно, по-фронтовому, — делать что велят, делать хорошо, а там будь что будет. И жил так, и работал, и нравился людям, и рос понемногу, со ступеньки на ступеньку, сам ещё не ведая, как высоко заведёт его эта лестница, начавшаяся с короткой сухой телеграммы и с сурового молотовского «я вас сюда не звал».

Глава 24

Домой

От Тамбова оставалось восемнадцать вёрст, и эти восемнадцать вёрст Сёмин шёл пешком, потому что попутная полуторка сворачивала на Рассказово, а ему было в другую сторону.

Он мог бы дождаться. Постоять у развилки, покурить, поймать следующую машину. Но стоять он больше не умел. За четыре года его так научили ходить, что ноги сами несли, и он подумал: последнее пусть будет своё. Не по приказу, не строем, не за кем-то в затылок. Просто человек идёт по своей земле в свою деревню, и никто ему не указ.

Мешок был лёгкий. Смена белья, бритва, кусок мыла — трофейного, розового, с продавленной коровой на боку, — банка американской тушёнки, которую он вёз с самой Вологды и не съел, хотя было когда и хотелось не раз. Пусть мать посмотрит. И карабин он вёз бы, привык к нему, как к собственной руке, двадцать восемь из тридцати выбивал на стрелковом, — но карабин остался там, где ему и место, а Сёмину выдали справку, и справка эта лежала во внутреннем кармане, у сердца, и была теплее самого сердца.

Дорога была та же. Это его удивило больше всего: дорога та же. Он думал почему-то, что за четыре года всё должно перемениться, раз в нём самом перемениться успело столько, что и не сосчитать. А дорога лежала как лежала. Тот же изгиб у осинника, та же лужа в низине, которая не пересыхала даже в июле, тот же покосившийся мосток через ручей, по которому он бегал мальчишкой на рыбалку с отцовской удочкой. Он ступил на мосток, и доска ответила знакомым голосом — тем самым, скрипучим, — и Сёмин остановился посреди мостка и постоял.

Пахло сеном. Пахло разогретой за день пылью, лозняком, стоячей тёплой водой из ручья. Пахло тем, чего он не слышал четыре года и что, оказывается, помнил весь, до последней нитки. Он и не знал, что человек может так помнить запах. Гарь помнил — это да, гарь у него сидела в самой глотке, не выполоскать. А что помнит и это — сено, воду, пыль, — узнал только сейчас, на мостке, за шестнадцать вёрст от дома.

Он постоял ещё, послушал, как в осоке возится и попискивает какая-то птаха, устраиваясь на ночь, и пошёл дальше.

Навстречу от деревни катила телега. Мужик на облучке был чужой — Сёмин пригляделся и не узнал, и мужик его не узнал тоже, только кивнул издали, как кивают всякому идущему с войны солдату, и Сёмин кивнул в ответ. Разъехались. Сёмин обернулся посмотреть на телегу, мужик в ту же минуту обернулся посмотреть на него, и оба, поймав друг друга на этом, засмеялись и пошли каждый своей дорогой.

Солнце садилось за его правым плечом, длинно клало тень на дорогу впереди, и тень эта шагала перед ним — худая, с горбом мешка на спине, — так что чудилось: кто-то долговязый идёт домой первым, а Сёмин за ним следом, вдогон.

За осинником открылось поле, а за полем, в мягкой вечерней дымке, лежала деревня. Он увидел её всю разом — и колодезный журавль, и серые крыши, и вётлы над прудом, и над крышами кое-где уже подымался вечерний дым, тонкий, прямой, потому что ветра не было. Топили печи. Варили ужин. Жили.

Сёмин встал у края поля. Оробел он не то чтобы: бояться ему было нечего и некого — отбоялся своё, весь страх, какой был отпущен человеку, вышел из него ещё там. Но что-то в нём осеклось, замерло, как замирает человек на пороге, взявшись уже за скобу, но ещё не потянув на себя. Он стоял и смотрел на дым над своей деревней, и в горле у него сделалось горячо и тесно, и он рассердился на себя за это, потому что мужику плакать не с чего, война кончилась, победа, он живой идёт по своей земле, — а горло не слушалось, жило само по себе.

Тогда он снял шапку. Постоял с непокрытой головой, не зная толком, для чего снял, — не молился, молиться не умел и не приучен был, — просто постоял так, с шапкой в руке,