Передел мира - Роман Смирнов

Под ноги ему из-под куста выкатился было ёж. Да нет, не ёж, откуда ёж, спит уж ёж, — просто ком слипшихся листьев, подхваченный неведомо откуда взявшимся сквозняком, прокатился через дорожку и замер. Сталин усмехнулся сам над собою — привиделся ёж. Прошёл дальше.

У самого дома, на клумбе, которая летом полыхала, а теперь чернела перекопанной землёй, он увидел цветок. Один. Поздний, невесть как уцелевший под заморозками: какая-то мелкая, неприхотливая осенняя астра, сиреневая, тронутая по краям морозом, но живая, стоящая прямо на голом чёрном холоде, одна на всю мёртвую клумбу. Сталин остановился над ней. Наклоняться, срывать не стал: пусть стоит, сколько ей отпущено. Просто смотрел на этот упрямый сиреневый огонёк среди черноты, и что-то в нём отозвалось тихо и тепло, без слов. Поглядел и пошёл в дом.

В доме было тепло, пахло натопленной печью и чем-то печёным. Валентина, подавальщица, встретила его в передней, приняла пальто.

— Нагулялись, Иосиф Виссарионович? Прозябли, поди. Я самовар поставила, и булочки вот свежие, к чаю, только из печи.

— Поставила — молодец, — сказал он. — Давай чаю. И булок давай.

Он прошёл в столовую, сел к столу у окна, за которым серел день и виден был кусочек голого сада. Валентина внесла самовар, пузатый, начищенный, тихо кипящий, поставила, налила ему в стакан в подстаканнике крепкого, тёмного, как он любил. Принесла на тарелке булки, круглые, румяные, ещё горячие, дух от них шёл сдобный, тёплый, домашний, и вазочку с вареньем, вишнёвым, своим, дачным, с прошлого лета.

Сталин обхватил стакан ладонями. Стакан грел. Он отпил горячего чаю, обжёгся слегка, подул, отпил ещё. Взял булку. Она была мягкая, тёплая, поддавалась под пальцами. Разломил, намазал вареньем. Вишни в варенье были целые, тёмные, тонули в густом сиропе. Он откусил. Булка была свежая, сдобная, варенье кисло-сладкое, чай горячий, и всё это вместе, тепло стакана в ладонях, дух свежего хлеба, тишина натопленной комнаты, серый мирный день за окном, было так просто и так хорошо, что лучше, кажется, и не надо ничего.

За окном стыл сад. Где-то там, на чёрной клумбе, стоял на морозе один-единственный сиреневый цветок. А здесь было натоплено, шумел тихонько самовар, и пахло булками. Он налил себе второй стакан.

Глава 27

Мирные заботы

Совещание было мирное, и от этого непривычное. Четыре года в этом кабинете говорили о фронтах, дивизиях, снарядах, потерях. Карта на стене была военная, вся в стрелах и флажках. Теперь карту сменили: висела другая, хозяйственная, без стрел, и на ней были не фронты, а дороги, заводы, посевные площади, и это было так ново, что Сталин нет-нет да и ловил себя на том, что ищет глазами линию фронта, которой больше не было.

Собрались немногие. Микоян, Каганович, Байбаков, ещё двое из Госплана. Не заседание, а рабочий разговор, накоротке, по делу. Сталин ходил вдоль стола с трубкой, слушал, изредка спрашивал.

— Начнём с людей, — сказал он. — Эшелоны. Лазарь Моисеевич, как идёт?

Каганович поднялся, привычно тронул папку, но раскрывать не стал: цифры держал в голове.

— Идёт, товарищ Сталин. С запада вывозим по графику. Транссиб держит, дали зелёную улицу демобилизационным, воинские идут первым классом, вне очереди. За октябрь перевезли миллион двести. К весне вывезем основную массу.

— Кормите в пути?

— Кормим. На узловых — питательные пункты, горячее, хлеб. Не как в сорок первом, когда людей в теплушках неделями без горячего везли. Теперь по-человечески.

— По-человечески — это правильно, — Сталин остановился. — Человек четыре года воевал. Он домой едет, а не на этап. Пусть чувствует разницу с первого дня, с вагона. Это важнее, чем скорость. Не гоните так, чтоб людей давить, — довезите сытыми.

— Есть довезти сытыми.

— Дальше. Приедет он домой — а дома что? — Сталин повернулся к Госплану. — Куда мы его денем? Работа, крыша над головой. Миллионы разом. Если приедут и упрутся в пустоту — ни работы, ни жилья, — вот тогда мы победу и проиграем. Не на фронте проиграем, а дома. Что готовим?

Из Госплана поднялся немолодой, в очках, стал докладывать: планы восстановления, очерёдность, сначала тяжёлая промышленность, металл, энергетика, как основа, а уж потом…

— Стоп, — сказал Сталин. — Вот тут стоп. Опять сначала металл?

— Товарищ Сталин, тяжёлая промышленность — фундамент, без неё…

— Фундамент, знаю. Всю войну на нём стояли. — Сталин прошёлся. — А человек живёт не в фундаменте. Человек живёт в доме. Ест хлеб. Носит сапоги. Четыре года мы ему говорили: потерпи, всё фронту, всё для победы. Он терпел. Победили. И теперь опять — потерпи, всё в металл? Сколько же можно с него терпения тянуть?

Он остановился у хозяйственной карты.

— Я не говорю — бросить тяжёлую промышленность. Я говорю — повернуть. Часть сил, которые освободились от войны, — на то, что человек руками потрогает. Жильё. Хлеб. Обувь, ткани, посуда — простое, чего в войну не было. Чтоб он приехал и увидел: победа — это не только знамя над рейхстагом, это ещё и сапоги, которые можно купить, и крыша, под которой можно жить. Вот это и есть — вернуться к мирной жизни. Не сводки, а сапоги.

Микоян усмехнулся, кивнул: эта музыка была ему по душе, снабжение по его части.

— По продовольствию, товарищ Сталин, — сказал он. — Тут я бы поберёгся загадывать. Запасы есть, но лето было сухое на юге. Как бы будущий год не поджал по хлебу.

Сталин остановился. Про сухое лето он знал, знал больше, чем говорил, знал то, чего Микоян знать не мог: что следующий год будет голодным, если не подстелить соломы загодя. Но сказать этого было нельзя, и он сказал иначе:

— Вот и не загадывайте — а готовьтесь. К худшему. Придержите зерно в резерв, не разбазаривайте. Если год будет тяжёлый — а он может быть тяжёлый, — чтоб мы встретили его с полными закромами, а не с пустыми. Лучше перебдеть. Голода после такой войны я не допущу. Люди победили — и чтоб с голоду пухли? Не будет этого. Займитесь резервом вплотную, Анастас, лично.

— Займусь.

Ещё говорили о нефти. Байбаков про Второе Баку, про то, что фронт больше не жрёт горючее эшелонами и можно наконец дать топливо селу, тракторам. Говорили о дорогах, разбитых войной. О школах, которые четыре года стояли под госпитали. О простом, будничном, мирном — о