Передел мира - Роман Смирнов

тех, на ком земля держится. Обветрился, возмужал, седина вон на висках раньше времени, а всё равно свой, родной, тот же мальчишка, которого он когда-то на плечах носил. И вот сидит взрослый, с орденами, со своей семьёй, ест отцовские щи. Хорошо. Так и должно быть.

— Пироги бери, — сказал Сталин, подвигая ему блюдо. — С рыбой хороши. Валя мастерица.

Говорили как два военных человека, отец и сын, понимающие друг друга с полуслова, и Юля слушала их вполуха, больше занятая Галей и столом: подкладывала мужу, подливала, следила, чтоб дочка ела, а не только на леденцы смотрела. Была она из тех спокойных, ладных женщин, что держат дом на себе тихо, без шума и жалоб, и Сталин её за это уважал и относился к ней хорошо, теплее, может, чем показывал, — Юля своё место знала, лишнего не говорила, а что до дела, то дело при ней спорилось.

— А я умею считать до ста, — объявила вдруг Галя, которая наелась щей, добралась-таки до леденца и, посасывая его, заскучала от взрослых разговоров про непонятное. — Хочешь, деда, посчитаю?

— Хочу, — сказал Сталин, отложив ложку и повернувшись к ней со всей серьёзностью. — Считай.

И Галя стала считать — бойко, громко, загибая пальцы: раз, два, три, — долетела до десяти уверенно, дальше пошла осторожнее, споткнулась на «двадцать», перескочила куда-то к «сорок», запуталась, начала было сызнова, сбилась опять на тех же двадцати и махнула рукой:

— Ну, там дальше долго. Я умею, просто долго, надоедает.

— Верю, — сказал Сталин, не улыбнувшись, чтоб её не обидеть. — Раз говоришь — умеешь, значит умеешь. Это дело нужное, полезное. Без счёта никуда. Вырастешь — научишься и до тысячи, и дальше.

— А ты до скольки умеешь? — спросила Галя с вызовом.

— Я-то? — Сталин подумал. — Я много до скольки умею. Мне по должности положено.

Это Галю удовлетворило. Она вообще с ним держалась запросто, без робости, потому что дед говорил с ней всерьёз, как со взрослой, не сюсюкал и не смеялся над ней, а этого дети не прощают и за это же платят доверием. Наевшись, она сползла со своего стула, обошла стол и без спросу залезла к деду на колени, устроилась там основательно и оттуда, с этого почётного и высокого места, стала поглядывать на родителей несколько свысока.

После ужина Яков с отцом вышли покурить на террасу. Накинули шинели, вышли в стылую темноту, и мороз сразу ухватил за уши, за нос, забрался под воротник. Стояли, дымили, Сталин трубку, Яков папиросу, и дым мешался с паром от дыхания и таял в чёрном воздухе. Глядели в ночь, на сад, на снег, синевший в сумерках между чёрных стволов, на далёкий огонёк в сторожке у ворот. Морозило крепко, к ночи забирало. Было тихо той особенной глухой зимней тишиной, когда снег глушит все звуки и слышно, как поскрипывает под сапогом смёрзшаяся корка наста да где-то далеко-далеко, за лесом, за полями, протяжно и одиноко прогудит ночной поезд и стихнет.

— Хорошо у тебя тут, — сказал Яков, оглядывая заснеженный сад, вдыхая морозный воздух полной грудью. — Тихо. У нас в городе не так, у нас шумно, за стеной то радио, то соседи. А тут как в лесу.

— Тихо, — согласился Сталин. — Теперь тихо. — Он помолчал, попыхтел трубкой, поглядел в темноту. — Раньше не было тихо. Раньше тут по ночам не спали, свет жгли, телефоны, машины туда-сюда, фронты, сводки. А теперь вон — тишина. Отвыкли даже. Иной раз проснёшься ночью, прислушаешься — тихо, и думаешь: что случилось? А ничего не случилось. Мир случился. Оттого и тихо. — Он покосился на сына. — Ты вот что. Ты приезжай чаще. С Юлей, с Галей. Дом большой, а живёт в нём один старик да прислуга. Пусто. А приедете — вон, сразу другое дело, живой дух в доме. Галя набегает, наследит, накричит — а мне и то радость. Пустой дом — плохо. В пустом доме и мысли пустые.

— Будем приезжать, отец. Галя сюда рвётся, к тебе. Всю дорогу нынче спрашивала — скоро ли, скоро ли к деду. Извелась вся.

— Вот и хорошо. Вот и приезжайте. На будущий год лето тут проведёте, на воздухе, Гале полезно. Речка близко, лес, грибы. Куда ей в городе-то, в духоте.

Они помолчали, покурили. Говорить особо было не о чем, да и не нужно, когда и так хорошо стоять рядом, отец и сын, на морозе, и молчать, и знать, что оба живы, и война кончилась, и можно вот так просто стоять и курить, и никуда не спешить, и завтра тоже никуда не спешить. За четыре года войны они и наговориться, и намолчаться вместе не успели: всё было некогда, всё врозь, он тут, сын там, письма да короткие звонки по случаю. А теперь можно. Теперь времени много, целая мирная жизнь впереди.

Докурили. Мороз пробирал уже и сквозь шинели.

— Замёрз? — спросил Сталин. — Идём в дом. Чаю ещё выпьем, погреемся.

Вернулись в тепло. Галя за это время уже угомонилась, разморённая едой и жаром печей, клевала носом, сидя у матери на коленях, и глаза у неё слипались, хоть она и крепилась изо всех сил, не желая идти спать при гостях, то есть при деде. Юля с Яковом тихонько заспорили, укладывать ли её тут или собираться и везти домой, на ночь глядя, по морозу.

— Оставайтесь, — сказал Сталин, и это было не предложение, а решение. — Куда вы ребёнка на ночь повезёте, по холоду. Комнату сейчас натопят, постелют. Утром выспитесь, позавтракаем все вместе, тогда и поедете. Оставайтесь.

Остались.

Галю понесли укладывать в маленькую комнату наверху, где уже натопили и постелили. Она, однако, спать нипочём не хотела, раскапризничалась спросонок, как капризничают переутомившиеся дети, и потребовала непременно сказку, и непременно чтоб рассказывал дед, а не мама. Юля начала было уговаривать, что дедушка устал, что дедушке некогда, но Сталин остановил её:

— Отчего не рассказать. Расскажу.

Комнатка была маленькая, тёплая, с одним окном, за которым чернела ночь, с лампой под матерчатым абажуром, дававшей мягкий, жёлтый, уютный свет. Галя лежала в кровати, укрытая до подбородка, и только глаза её, большие, сонные, но упрямые, глядели на деда из-под одеяла: не уйдёт ли, не обманет ли со сказкой.

И он сел у детской кроватки, на низкий