Передел мира - Роман Смирнов

И протянул руку, и Брежнев пожал её — крепко, всей своей широкой ладонью, — и в этом рукопожатии Сталин ещё раз, теперь и рукою, ощутил то, что уже видел глазами: основательность, надёжность, крепость. Хороший материал. Верный.

Брежнев вышел, а Сталин остался стоять у стола, глядя на закрывшуюся дверь, и думал, что вот только что говорил с тем, кто переживёт его на десятилетия и будет держать в руках всё, что он, Сталин, добыл и сложил. И оттого важно вдвойне не ошибиться сейчас — не в человеке, тут ошибки нет, выбор верный, — а в том, какую страну этому верному работнику оставить в надёжные его, но нетворческие руки. Чтоб берёг не отжившее, а живое, растущее.

А это уже не Брежнева забота. Это его, Сталина. И времени на неё немного.

Он сел за стол и придвинул бумаги.

Глава 31

Елка

Ёлку привезли тридцать первого, с утра, большую, мохнатую, под самый потолок, и весь день в доме пахло хвоей, морозом и праздником. Сталин распорядился, чтоб Новый год встречали на даче и всей семьёй. И семья съехалась.

Первыми, ещё засветло, прибыли Яков с Юлей и Галей — Галю выпростали из шубки и платков, и она, ошалев от простора, от ёлки, от предпраздничной суеты, тут же куда-то умчалась. За ними, к вечеру, прикатил Василий, отпросившийся-таки со службы на две ночи, шумный, весёлый, привёз гостинцев и какую-то лётную байку, которую травил всем по очереди. Приехала и Светлана, серьёзная, подросшая, сразу взявшаяся помогать по хозяйству, как взрослая. И дом, всю зиму стоявший тихий, пустой, гулкий, разом наполнился, ожил: голосами, топотом, хлопаньем дверей, смехом, беготнёй, запахами стряпни из кухни, где Валентина с помощницами сбивались с ног. Сталину это нравилось, хоть он и ворчал для виду, что развели, мол, содом, что от Гали спасу нет. Ворчал, а сам нет-нет да и выходил из кабинета поглядеть, послушать этот живой домашний гам, которого так давно, так долго не было под этой крышей.

Ёлку наряжали сообща, после обеда, всей семьёй, и это было целое дело, долгое и весёлое. Достали с чердака старые игрушки, бережно уложенные в вату, в коробки из-под чего-то давнего, и коробки эти пахли пылью, залежалым временем, годами: стеклянные шары, потускневшие, но всё ещё игравшие тускло-серебряной глубиной, картонных золочёных рыбок и звёздочек, ватных снегурок с облупившимися личиками, длинные гирлянды из склеенных колечек цветной бумаги, бусы. Разбирали, ахали, вспоминали, откуда какая, какая с какого года, — и за каждой игрушкой тянулась своя ниточка памяти, свой год, своя история.

— А эту рыбку, — говорила Светлана, осторожно держа облезлую золотую рыбку, — эту я маленькая клеила, помнишь? В школе ещё.

— Помню, — говорил Сталин. — Криво клеила. Вон, хвост набок.

— Зато сама!

Галя, которой доверили игрушки не бьющиеся, а картонные да ватные, носилась вокруг ёлки как заведённая, совала всем что попало, тянула вешать непременно вот эту и непременно вот сюда, нет, повыше, ещё повыше, и путалась у всех под ногами, и охала над каждым шаром, и была совершенно, до краёв счастлива. Василий поднимал её на руки, чтоб дотянулась до верхних веток, и она, замирая от важности порученного, пристраивала игрушку и командовала: левее, деда, левее, вот так.

Вешали не спеша, обстоятельно, спорили, где чему висеть, перевешивали, отходили, смотрели, снова перевешивали. Юля развешивала снегурок, Яков возился с гирляндами, Светлана — с бьющимися шарами, до которых Галю не допускали. И ёлка мало-помалу одевалась, расцветала, из голой зелёной становилась праздничной, сияющей.

— Деда, а звезду! Звезду наверх кто?

— Звезду — это дело важное, — сказал Сталин серьёзно. — Звезду абы кому не доверишь. Звезду Василий повесит, он высокий и в звёздах понимает, лётчик.

Василий, посмеиваясь, взял серебряную картонную звезду, потянулся и надел её на макушку ёлки, чуть не своротив верхушку, и Галя запрыгала, захлопала в ладоши.

Наряженная ёлка встала в углу большой комнаты, от пола до потолка, вся в стекле и золоте, и когда потушили верхний свет и зажгли на ней свечи в маленьких жестяных подсвечниках-прищепках, — настоящие свечи, восковые, крохотные, — комната преобразилась. Огоньки дрожали, отражались в шарах, дробились, и вся ёлка мерцала, переливалась, дышала тёплым живым светом, и пахло топлёным воском, и хвоей, и мандаринами. Галя замерла перед этим чудом, притихла впервые за весь день, стояла, задрав голову, и в широко раскрытых глазах её плавали, качались ёлочные огоньки.

Сталин смотрел на неё и думал, что вот ради этого, может, всё и делалось. Ради того, чтоб девчонка стояла у ёлки, разинув рот, и не знала ни горя, ни страха, ни голода, а знала только вот это чудо со свечками, и мандарины, и что скоро Новый год и будут дарить подарки.

Сели за стол уже под вечер, когда за окнами совсем стемнело. Стол накрыли богатый, не пировать напоказ, а по-семейному обильно, чтоб всего было вдоволь и с запасом: холодец с хреном, дрожащий на блюде, и рыба, и жаркое, и соленья, грибочки, капустка, и пироги, дух от которых шёл на весь дом, и посреди стола, на блюде, горкой мандарины, оранжевые, духовитые, главный, после ёлки, знак праздника, знак того, что жизнь налаживается, раз к столу подают мандарины. Разлили: взрослым вино, красное, густое, детям и Гале сладкую воду в рюмочках, чтоб чокаться со всеми по-настоящему, как большие.

Ели, разговаривали, смеялись. Василий травил свои лётные истории, привирая для красного словца, и Светлана его подначивала, ловила на нестыковках, и они добродушно пикировались, брат с сестрой. Яков рассказывал что-то Юле вполголоса, та улыбалась. Галя, наевшись и осоловев, клевала носом, но крепилась, не желая пропустить главное. А Сталин сидел во главе стола, ел неспешно, слушал этот разноголосый семейный гомон, вставлял слово, и на душе у него было тепло и покойно, как редко бывало.

Ждали двенадцати. Часы шли к полуночи, и в этом ожидании было что-то особенное, торжественное, совсем не то, что в прежние годы.

Потому что в прежние годы, все четыре, Новый год встречали иначе. Встречали под сводки, вполуха слушая, где как на фронтах, встречали наскоро, между делами, и садились не семьёй, а если и семьёй — то с тревогой, недоговорённой, но общей: доживём ли до следующего, всех ли соберём. Год провожали не как год, а как ещё один прожитый под огнём, и загадывали не радость, а одно: