Передел мира - Роман Смирнов

Светлана подалась к стеклу и притихла.

Их было много. Истребители, выстроенные ровным рядом, серо-зелёные, с красными звёздами на крыльях, приземистые, поджарые, хищные, с задранными к небу носами. Возле них копошились люди в чёрных промасленных комбинезонах, крохотные рядом с машинами; кто-то грел моторы, над одним самолётом дрожал горячий воздух. А один истребитель как раз выруливал на полосу, тяжело переваливаясь по снегу, и винт его сливался в прозрачный круг, и мело от него белую позёмку.

И, пока подъезжали, самолёт на полосе взревел — взревел так, что задрожал воздух, — рванулся, побежал, всё быстрее, оторвался и пошёл вверх, круто, в слепящее небо, и рёв покатился следом, стихая. Светлана провожала его глазами, запрокинув голову, пока он не превратился в точку и не растаял в синеве. И по лицу её, по этим загоревшимся, неотрывным глазам Сталин понял, что дело, кажется, нешуточное. Что не остынет.

Их встретил Василий — в лётной куртке, в унтах, раскрасневшийся с мороза, — прибежал от машин, обнял отца, стиснул сестру.

— Приехали! Светка, ты чего это в наши края? Отродясь тебя тут не бывало!

— В лётчицы она к тебе просится, — сказал Сталин, усмехнувшись. — Приглядеться приехала. Показывай, Василий, своё хозяйство. Да по-честному показывай: и красоту, и как оно на деле — тяжело, холодно, опасно. Пусть знает.

Василий поглядел на сестру с новым интересом, будто увидел впервые, и присвистнул.

— Ишь ты. В лётчицы. Ну идём, покажу. Только чур не жаловаться, что застудилась да что страшно.

— Не пожалуюсь, — сказала Светлана.

И пошли по расчищенному полю, по хрусткому снегу, к самолётам. И Василий стал показывать не как ребёнку, а как показывают взрослому, кто и вправду хочет понять: где мотор, какой мощности, где кабина, чем один истребитель отличается от другого, отчего один хорош в бою, а другой похуже. И говорил про то, как учатся, сколько лет, как тяжело даётся, сколько отсеивается, не выдержав, и что небо ошибок не прощает, и что романтики там, наверху, куда меньше, чем работы и риска. Говорил честно, как отец велел, не приукрашивая. А Светлана слушала внимательно, серьёзно, и спрашивала не пустое, а по делу: про учёбу, про сроки, про то, берут ли девушек теперь, после войны, или уже нет. И по вопросам её видно было, что не блажит барышня, а вправду примеряется.

Сталин шёл поодаль, не вмешиваясь, слушал и глядел на своих детей — на сына, ладного, уверенного в своём деле, и на дочь, серьёзную, загоревшуюся, но не по-детски, а по-взрослому, с оглядкой, с расчётом. Мороз пощипывал щёки, солнце светило ясно и низко, снег слепил, пахло бензином и морозом, вдалеке гудели моторы. И на душе у Сталина было хорошо этой ясной картиной: дети его при нём, оба уже большие, толковые, живые, каждый со своей дорогой, и дороги эти хорошие, честные, не стыдные.

Василий подвёл сестру к самолёту, и она, попросив разрешения, поднялась на крыло, не ойкая, не пугаясь, а спокойно, деловито, и заглянула в кабину, в тесноту приборов, стрелок, рычагов, и долго смотрела, что-то прикидывая про себя, а Василий рядом объяснял, что к чему. И Сталин, глядя, как дочь его сосредоточенно вникает в эту сложную, серьёзную машину, подумал, что, пожалуй, быть ей лётчицей. Раз так смотрит — быть.

Потом отогревались в лётной столовой, простой, дощатой, с запахом щей и махорки, пили горячий чай, и Василий рассказывал лётные байки, а Светлана расспрашивала дельно, и Сталин прихлёбывал чай и смотрел на детей, и было ему тепло и покойно. За окном на белом поле шла своя жизнь, взлетали, садились, гудели моторы, а тут, в тепле, сидели трое, отец с сыном и дочерью, и всем было хорошо и просто, как бывает среди своих.

Уезжали под вечер, когда солнце склонилось и снег из белого стал синим. Василий проводил их до машины, обнял отца, стиснул на прощанье сестру, велел ей крепко подумать и, если решит, — идти до конца, не отступать, потому что небо половинчатых не любит. Стоял, махал вслед.

Обратно ехали в сумерках. Светлана была задумчивая, тихая, глядела в окно на синие снега, на редкие огни в темнеющих деревнях, и о чём-то своём думала, не мечтала уже, а именно думала, взвешивала, решала. И Сталин её не тревожил, не лез с расспросами, давал додумать. Пусть решит сама. Она уже не маленькая, ей и решать.

— Ну что, — спросил он наконец, когда уже подъезжали. — Надумала?

— Надумала, — сказала Светлана твёрдо, и он по голосу понял, что и вправду надумала, крепко. — Пойду в лётчицы, папа. Если благословишь.

Сталин помолчал, глядя на дочь — на её серьёзное, решившееся лицо, на упрямые отцовские брови.

— Благословлю, — сказал он. — Раз твёрдо решила — благословлю. Только учись как следует, крепко. Лётчику вполсилы нельзя. И помни, что сама выбрала, — значит, и тянуть до конца самой, без поблажек на то, что дочь. Поблажек не будет.

— Не надо мне поблажек, — сказала Светлана.

— Знаю, что не надо, — сказал Сталин. — На то и благословляю.

И доехали они молча, и молчание это было хорошее, полное, — молчание отца и взрослой дочери, которые поняли друг друга и которым оттого не нужно больше слов.

Глава 30

Смотрины

Сталин решил поглядеть на него сам. Молотов доложил обстоятельно, взвешенно, как умел один Молотов, и доклад был хорош: работник, не хватает звёзд с неба, зато не роняет ничего, основательный, не гнилой, и, главное, к нему тянутся люди. Всё это Сталин выслушал с удовольствием, потому что подтверждалось то, ради чего он этого человека и выдернул из области. Но доклад докладом, а живого человека надо смотреть живьём. Бумаге, даже молотовской, Сталин верил, а глазам своим верил больше.

И он велел позвать Брежнева. Не по делу, не с бумагами — просто позвать, будто бы познакомиться. Посмотреть.

Тот вошёл, и Сталин, оставаясь за столом, из-под приспущенных век оглядел его тем медленным, взвешивающим взглядом, каким привык оглядывать людей, прикидывая им цену. Вошёл крепкий, плечистый человек лет под сорок, чернобровый, с открытым, приятным лицом, и держался он хорошо: не жался у порога, но и вперёд не лез, остановился, где положено, и ждал, спокойно, без суеты. Робел,