Передел мира - Роман Смирнов

чтоб кончилось. И вот кончилось. Впервые за долгие годы не было за столом этой тревоги. Никто не гиб на фронте в эту минуту, никто не мёрз в окопе, не горел, не тонул. Война кончилась, все были дома, все живы, все вместе, — и оттого этот Новый год был не просто праздник, а будто первый глоток воздуха после долгого удушья.

Без пяти двенадцать включили радио. Тарелка репродуктора зашипела, наполнилась дальним гулом Москвы, и все притихли, повернулись к ней. Галю, совсем было разоспавшуюся к ночи, растолкали, подняли: нельзя проспать Новый год, такое не спят. Она хныкнула было спросонок, но, сообразив, что происходит что-то важное, что все встали с рюмками, разлепила глаза и уставилась на репродуктор во все глаза.

— Слушай, Галя, — сказал ей Яков, посадив на колени. — Сейчас часы бить будут. Как двенадцать раз ударят — новый год. Загадывай желание.

— Какое? — спросонок спросила Галя.

— Какое хочешь. Только про себя, чтоб сбылось.

Наполнили рюмки, встали. Стояли, ждали, глядя на чёрную тарелку репродуктора, и в комнате повисла та особенная предновогодняя тишина, когда секунды тянутся, тянутся, и вот-вот случится маленькое чудо: сменится год. Диктор сказал что-то торжественное, поздравил, и следом, из тишины, поплыл первый удар.

Ударили куранты. Медленно, тяжело, гулко поплыл над притихшим столом бой кремлёвских часов, из репродуктора, из самой Москвы: один удар, другой, третий. И все считали про себя, и лица у всех сделались серьёзные, сосредоточенные, как всегда делаются лица у людей под бой новогодних часов, когда каждый на эти двенадцать ударов остаётся наедине с собой, со своим сокровенным. Галя, наморщив лоб, зажмурившись, изо всех сил чего-то желала, шевеля губами. Юля прижала руки к груди. Светлана застыла, глядя куда-то поверх стола. А Сталин глядел на своих — на детей, на внучку, на этот стол, на мерцающую ёлку в углу — и тоже, поймал себя, чего-то желал, старый уже человек, а желал, как мальчишка. Чего желал — и сам толком не знал, а вышло само собой, одним коротким, немым, из самой глубины: чтоб вот так. Чтоб всегда вот так, как сейчас.

Двенадцатый удар отзвучал.

— С Новым годом! — грянули за столом. — С Новым годом! Ура!

Зазвенели рюмки, потянулись чокаться, все разом, через стол, перегибаясь, взрослые вином, Галя своей сладкой водой, важно и старательно чокаясь с каждым. Целовались, обнимались, поздравляли. Василий что-то кричал, Светлана смеялась, Юля утирала глаза, Яков обнимал жену. Шумно стало, весело, тепло.

— С Новым годом, отец, — сказал Яков, поднявшись, и все повернулись к Сталину, притихли, ожидая, что скажет он.

Сталин встал, поднял рюмку. Оглядел их всех — своих, за своим столом, живых, здоровых, съехавшихся под его крышу, — и то, что он хотел сказать, было большое, а сказал он просто.

— Ну, — сказал он. — С Новым годом. С первым мирным. Много мы их встречали, годов, и всё под войну, всё в тревоге. А этот — мирный. Первый за долгое время, когда можно не бояться. — Он помолчал. — Выпьем за то, чтоб так и дальше. Чтоб все были живы. Чтоб дети росли не под бомбами, а под ёлкой. Чтоб этот стол не пустел. За вас, за всех. С Новым годом.

Выпили. И сели, и продолжился праздник, долгий, шумный, счастливый, какими бывают только праздники в большой семье, когда все в сборе.

А потом были подарки. Их припасли загодя, потихоньку, и держали до срока под ёлкой, и теперь настал их черёд. Гале — куклу, большую, нарядную, с закрывающимися глазами, и она, получив её, онемела от счастья, прижала к себе и уже не выпускала весь остаток вечера, баюкала, что-то ей нашёптывала. Юле — тёплый платок, пуховый, оренбургский, лёгкий, как паутина. Светлане — книги, которых она давно хотела, и она тут же зарылась в них, забыв про всё. Василию — хорошие часы, которыми он немедленно стал хвастать. Дарили и Сталину — по мелочи, кто что: Яков трубку, добрую, хорошего дерева, Светлана — тёплый шарф, ею самой связанный, неумело, но старательно, и Сталин этот кривоватый шарф принял бережнее всех подарков, какие получал в жизни, и тут же намотал на шею, хоть в доме и было жарко, и не снял. И всем было хорошо от этого нехитрого дарения, от того, что каждый о каждом подумал, припас, угадал, — а это ведь и есть любовь, когда о человеке подумали заранее.

А поздно ночью, когда Галю всё же сморило и унесли спать, когда молодёжь затеяла что-то своё, с патефоном и танцами, Сталин потихоньку вышел на террасу постоять, покурить, остыть от тепла и шума.

Ночь была тихая, ясная, морозная. Снег синел под звёздами, искрился. Где-то далеко, в деревне за лесом, лаяли собаки, да изредка бухало, ухало: жгли по случаю праздника что-то, самодельные хлопушки, а может, стреляли в воздух счастливые, выпившие люди. Вся страна встречала этот первый мирный год, вся, от края до края, в городах и деревнях, в избах и квартирах, у таких же ёлок, за такими же столами. Миллионы столов, и за каждым — те, кто дожил, кто дождался, кто вернулся. И те, кто не вернулся, — их тоже поминали нынче, тихо, по всей стране, за каждым вторым столом стоял и пустой стул, и полная рюмка, накрытая корочкой хлеба.

Из дома доносились музыка, смех, топот танцующих. За спиной, в тёплых освещённых окнах, шла живая, счастливая, мирная жизнь, ради которой всё и делалось. Сталин докурил, поглядел ещё раз на звёздное морозное небо, на синий искристый снег, послушал далёкий праздничный гул родной земли, и пошёл обратно, в тепло, к своим. Год начинался хорошо. Мирный год. Первый.

Глава 32

Дом для человека

Пятого января, отгуляв праздники, Сталин собрал совещание по строительству. Собрал немного, по-деловому: Кузьмина, что ведал у него всей стройкой, инженера по строительным материалам, архитектора да молодого проектировщика. Не большое заседание с речами, а рабочий разговор тех, кто в деле, кому решать. Сталин такие любил больше, чем многолюдные: на многолюдных говорят для протокола, а тут, вчетвером-впятером, говорят по существу.

Расселись. Сталин, по обыкновению, не сел за стол сразу, а прошёлся с трубкой вдоль окон, за которыми лежала январская, снежная, морозная Москва, помолчал, собираясь с мыслью, и начал.

— Товарищи, — сказал он. — У нас беда, о которой все знают, а вслух говорить не