Фантастика 2026-77 - Виктория Богачева

Буйные русые кудри обрамляли его голову, доставая до плеч. Стемиду молодой сотник вроде бы пришелся по нраву: прямой взгляд, такой же прямой язык, да и воином тот был добрым, это они давненько на ристалище прояснили. Но все же держал он ухо востро.

— Нашто им сдалась та земля? — Стемид колко поглядел на сотника.

Станимир пожал могучими плечами — на груди натянулась рубаха их крашеного льна.

— Раньше была окраиной, а ныне пройдет мимо широкий тракт, — скупо отозвался тот. — Таверну для гостей там выстроить — милое дело.

Темная тень легла на лицо сотника. Стемид, прищурившись, погляделся к нему повнимательнее.

— Что-то ты не больно весел, — обронил.

— Воевода, что там раньше жил, мне почти тестем стал. С дочкой его сосватан был, — проговорил Станимир и даже взгляд отвел.

Неужто смущался?

— Горько как-то, коли отстроят там таверну. На пепелище воеводиного-то терема... — совсем глухо пророкотал сотник.

И Стемид почувствовал, как окрепло в нем уважение к Станимиру. Расщедрившись, тот шагнул к нему, сократив расстояние, и положил ладонь на плечо, сжал некрепко.

— Так что же ты не вступишься? Коли дорога тебе память.

— Дорога! — вскинулся Станимир. — Веришь ли, наместник, до сих пор не женат. Никто в моей Мстишенькой не сравнится... — и глаза его заволокло влажным туманом.

Прокашлявшись, сотник отвернулся — чтобы скрыть смущение, вновь помыслил Стемид.

— Да как мне с боярами-то тягаться, — развел Станимир руками, когда вернулся к нему голос. — Где я — где они.

— Да ты же гридень! — взвился Стемид, который не привык, чтобы дружину в угоду толстопузым боярам чего-то лишали. — Ты — защитник, собой их всех закрывать станешь, коли ворог налетит!

Он разгорячился, отпустил плечо сотника и принялся измерять шагами широкое гульбище. Плащ вился за ним, гонимый ветром.

— Нет, никуда так не годится! — разгорячился Стемид и ударил кулаком о раскрытую ладонь. — Отвечай, Станимир, желаешь сберечь наследие от тестя твоего?

— Знамо дело — желаю, — пророкотал в медовые усы сотник.

И вновь глаза отвел.

— Вот и славно! — воскликнул Стемид, обрадованный, что хоть в чем-то сможет нос утереть боярам, от которых покоя не знал. — Идем, стало быть! Вступлюсь за тебя, вместе против них выстоим. Да и мне любо, коли подле ладожской дружины ты станешь жить, а не какой-то там...

Он махнул рукой, словно не желал марать язык, перечисляя все, что думал о богатейших людях Нового града, и увлек за собой в терем Станимира, который все топтался на месте и смущался не хуже красной девицы, пряча взгляд.

Княжий кметь I

Еще седмицу назад он расхаживал по широкому гульбищу ладожского терема да прикидывал в уме, как быстро и спокойно доберется вместе с княжичем Крутояром до Нового града, повидает воеводу Стемида, купит матери на торгу бусы али богатое полотнище для убруса...

Нынче же Вячко сидел на старой лавке в избе, где все дышало бедностью, а за маленьким оконцем простирался лес, в котором он и княжич едва не лишились жизней. А у Крутояра из бока торчало древко стрелы, пущенной рукой предателя. И этот предатель ехал с ними от Ладоги...

Он уже успел смириться, что придется ночевать в лесу — когда девчонка дала ему от ворот поворот. Заставить ее у него и мысли не возникло. Вячко намеревался быть тише воды ниже травы, пока княжич не поправится, и они не окажутся в Новом граде, на подворье воеводы Стемида.

Потому он развернулся и пошел прочь. А затем худющая пиявка выскочила на крыльцо и проговорила обрядовые слова, пригласив их в избу. И вот ныне темноволосый мальчишка, похожий на сестру как две капли воды, с поклоном протягивал ему кусок серого каравая.

— Отведай.

Вячко протянул руку и отщипнул немного. Во рту сделалось кисло. Хлеб на вкус был так же неказист, как на вид.

Ему хватило и беглого взгляда на избу, чтобы понять, что даже серый каравай пекли в ней не каждый день. Вдоль стен, в расщелины которых задувал ветер, стояли три лавки. На одной с трудом сидел старик. Он лежал, когда Вячко появился на пороге, но потом поднялся, непрестанно кашляя. Вот и нынче плечи его, с которых свисала рубаха, сотрясались. На второй лавке лежал в беспамятстве Крутояр, подле него сидел сам Вячко. Скрывая беспокойство, он косился на княжича. Надо бы вытащить стрелу да утешить рану повязками...

Над печкой и под потолком были натянуты веревки, на которых сушились охапки разнотравья. Изба казалась стылой, но внутри пахло не кислым хлебом, а чем-то сладким, медовым. Луговыми цветами, нагретыми солнышком в ясный летний день.

Вячко поймал на себе взгляд темноволосого мальчишки. Тот уже дожевал свой кусок каравая и стоял подле стола, не зная, куда себя деть.

— Как тебя звать? — спросил он, посмотрев ему в глаза.

— Лютом, добрый человек, — пожевав губы, не слишком уверенно отозвался тот. — А сестру мою — Милой, Умилой. И дед Радим с нами еще.

Вячко кивнул сам себе. Стало быть, родители померли, дети остались сиротами, росли при стареньком деде. Немудрено, что изба пришла в запустенье — без крепкой мужской руки да сильного рода за спиной.

— А меня Вячко звать, — сказал ладожский кметь.

Зашелестев по полу, тяжело отворилась дверь, и в горнице показалась девчонка.

Умила, — поправил он себя. Хозяйку избы величали Умилой. Имя почему-то резало Вячко слух. Словно совсем не подходило той, которую он украдкой разглядывал. Он встал, когда она вошла, и откашлялся.

— Мне бы воды согреть да тряпок, каких не жалко.

Когда выпрямлялся во весь рост, Вячко загривком едва не подпирал матицу. До того низенькой была избенка, что ему приходилось пригибаться всякий раз.

Умила посмотрела сперва на него, потом на княжича. Очень остро посмотрела, деловито. Словно и впрямь что-то разумела. Мысль была глупой, и Вячко ее поскорее отогнал. Что могла знать деревенская девчонка?..

— Меня люди травницей называют, — сказала она наконец. — Твоему спутнику нужно вытащить древко. Лют, поставь воду греться.

Кивнув сама себе, Умила отошла к столу, больше на Вячко даже не взглянув. Зато он посмотрел ей в спину. И нахмурился мимолетно.

Травница достала с покосившейся полки горшочек, укрытый тряпицей, развернула ее и принюхалась. Нос у нее был тонкий, с едва заметной горбинкой. Ноздри затрепетали, пока она водила им над горшком. Затем Умила улыбнулась — бегло, почти незаметно.

— Что это? — строго, слишком строго спросил Вячко, который по-прежнему стоял подле лавки с княжичем.

Травницам да ведуньям он не шибко доверял.

— А ты смыслишь в том,