Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

— Ничего у нас не было!

— … — девушка-десяточка перестает прыгать. Она смотрит на Айгулю и качает головой, снова демонстрирует свое красное ухо.

— Я три часа вас слушала. — доверительно сообщает она: — знаешь как ухо болит все время к стакану прижиматься? Я почти каждое слово слышала. Как там… «Ой, только не туда! Салчакова прекрати!»

— Что⁈ — Айгуля чувствует, что начинает стремительно краснеть, жар удаляет в щеки и уши начинают пылать.

— Но я никому! Честное комсомольское! — клянется девушка и протягивает ей руку: — уговор!

— … ты! — Айгуля оглядывается по сторонам. Они одни на лестничной клетке, что вызывает соблазн затащить эту десятку в квартиру и… что с ней делать потом она совершенно не знает.

— Катя! — дверь в соседней квартире открывается и оттуда высовывается сонная мордашка: — ты куда пропала? Мы там ужастики поставили на видике… ой! — глаза на мордашке нашли Айгулю и остановились на ее груди. Айгуля запоздало поняла, что Витькина майка ни черта не прикрывает, болтается и просвечивает через нее все. Она машинально прикрыла грудь руками.

— Это… это же майка Виктора Борисовича, да? — даже не спросила, а скорее констатировала факт печальная мордашка: — еще одна значит. И чего вы все на чужих мужиков лезете?

— А? — Айгуля окончательно теряет нить реальности и решительно не понимает, что тут происходит.

— Лиза, я сейчас буду. — успокаивает мордашку десятка: — не переживай.

— Ну уж нет. — говорит мордашка: — ты же слышала, что они с ним делали, изверги. Она, наверное, жениться на нем хочет. Как честный человек теперь должна.

— Это не ваше дело. И вообще, кто вы такие⁈

— Я — Громова. Номер десять, мы же играли вчера, ты что не помнишь? Катя Громова, кличка «Гроза». Ты мне обещалась что секретную методику расскажешь.

— Не обещала я ничего⁈

Глава 17

Наполи Саркисян, племянник и ответственный человек

Он потушил сигарету и захлопнул пепельницу, встроенную в приборную доску стареньких «Жигулей». Взглянул на часы. Время было в самый раз — не слишком рано, но и не поздно. Те, кто насмотрелся фильмов про Джеймса Бонда и майора Пронина думают будто настоящие шпионы и разведчики всех мастей проворачивают свои темные делишки именно по ночам, одевшись в темное и немаркое, пролезая по карнизам или скользя по натянутой проволоке между домами, предварительно выстрелив из арбалета блестящим металлическим крюком-кошкой. Те, кто смотрят такие фильмы не понимают, что на самом деле разведчику или шпиону важно оказаться незамеченным. А уж человека с крюком-кошкой на крыше никто не забудет, если увидит. У Честертона в его «Отце Брауне» есть рассказ про человека-невидимку. И это не фантастика как у Герберта Уэллса, нет, там речь шла о вполне себе видимом человеке, который не нарушал никаких физических и оптических законов природы, его было видно, его можно было потрогать, он находился у всех на виду, однако одновременно его никто не замечал. Потому что смотреть, видеть и замечать — разные вещи. Люди видят дворника, который метет парковку во дворе, официанта, который несет заказ в кафе, но не замечают их. Если потом спросить их о том, какого роста был официант, который обслуживал их или там особые приметы дворника — никто не вспомнит. А вот подозрительного человека в шляпе и темных очках все вспомнят.

На этом и был основан парадокс невидимки отца Брауна — он изображал официанта на одной половине дома и джентльмена на другой. Официант одет в смокинг, и джентльмен тоже одет в смокинг, единственная разница между ними в том, что один согнут в раболепном поклоне, а второй — выступает гордо, чувствуя поколения пэров за спиной. Ах, да, еще белая салфетка на сгибе руки, но салфетку легко спрятать в нагрудном кармане или же небрежно перехватить другой рукой. Итак вся разница между джентльменом и официантом состояла в поведении. В свою очередь среди светских львов и львиц человек был невидимкой, потому что его принимали за официанта, а кому какое дело до официанта? В свою очередь у официантов не возникало никаких вопросов к джентльмену, да и не могло возникнуть. Вуаля — человек-невидимка. Вроде и есть, но никто его не замечает.

Наполи знал об этом феномене, ведь на самом деле он никогда не работал в КГБ, как считали его родственники, на самом деле он работал в еще более законспирированной конторе, где от качества обучения зависела его жизнь. С контрразведчиками из КГБ и Особого Отдела он скорее стоял по другую сторону баррикад, его задача была добывать сведения а не обеспечивать государственную тайну. Однако карьера молодого офицера ГРУ не задалась с самого начала, им пожертвовали как пешкой в Стамбуле, «засветив» для агентуры противника. Поэтому его вынуждено вернули в страну из «командировки» и теперь у него не было никаких карьерных возможностей вернуться, ведь с той стороны Железного Занавеса ничего не забывают и ничего не прощают. Так что Наполи смело мог добавить к своему титулу офицера ГРУ и разведчика титул «бывший». Контора обещала позаботиться и даже устроить куда-то на непыльную должность в Бюро, сидеть за столом и перекладывать бумажки, дожидаясь пенсии по выслуге лет, но он предпочел уволиться. Надоело выполнять приказы, а та самая жизнь на грани, на острие, которая в свое время и заставила его выбрать карьеру разведчика — стала уже недоступна.

Так что он выбрал семью. И не потому, что решил остепениться и вести спокойную жизнь обычного советского человека. В отличие от прочих он знал много такого, о чем не говорят на кухнях или митингах. Он своими глазами видел практически абсолютную власть партийных лидеров республик Средней Азии, где власть Советов понимают на свой особый, восточный лад. Видел бидоны из-под молока и железные двухсотлитровые бочки до самого верха, забитые пачками купюр, золотом и драгоценными камнями, видел «дачи» секретарей парткомов, больше похожие на дворцы, с бассейнами, крытыми теннисными кортами и подземными гаражами. Не понаслышке знал о гаремах из несовершеннолетних школьниц