Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin

Китнисс на мгновение опустила взгляд, и Пит заметил, как её пальцы сжались на подлокотнике кресла. Это не было привычной для нее ситуацией — говорить о чем-то очень личном на столь широкую аудиторию, но и избегать вопросов она не собиралась.

— У меня есть мама и младшая сестра, — начала она, чуть тише, чем прежде. — После смерти отца… многое изменилось. Нам пришлось учиться выживать. Не в переносном смысле. По-настоящему.

В зале стало тише. Цезарь не перебивал — редкий для него жест уважения.

— Я начала охотиться, — продолжила Китнисс. — Сначала ради еды. Потом… это стало чем-то вроде привычки. Лес не задаёт вопросов. Он либо принимает тебя, либо нет.

— Вот это звучит почти поэтично, — улыбнулся Цезарь. — И опасно. — Он приподнял брови. — Значит, все эти разговоры о твоей меткости — не просто слухи, и не счастливая случайность?

Китнисс пожала плечами.

— Я стреляю, потому что иначе было нельзя. Если промахнёшься — семья останется голодной.

— Ах, — протянул Цезарь с показным вздохом, — суровая романтика Дистрикта двенадцать. — Он бросил быстрый взгляд на Пита. — Должен сказать, юноша, кому бы ни досталось сердце этой девушки… ему очень повезёт. С такой-то защитницей.

Зал отреагировал смехом и одобрительным гулом. Китнисс вспыхнула, почти сразу, и повернулась к Питу с возмущённым взглядом, словно он был соучастником этого намёка.

Пит чуть наклонил голову и позволил себе короткую, спокойную улыбку.

— И правда, — сказал он ровно, — ей не нужен защитник. Она и так справляется.

Цезарь хлопнул в ладоши, явно наслаждаясь моментом.

— О, вот это ответ! — воскликнул он. — Скромный, но… многообещающий. — Он снова повернулся к Китнисс. — Значит, охота, семья, ответственность с ранних лет. Скажи честно — ты боишься арены?

Китнисс задумалась на секунду, и Пит понял, что она сейчас скажет правду — не ту, что красиво звучит, а ту, что есть.

— Да, — ответила она просто. — Но страх — не причина отступать.

Эти слова зал встретил уже без смеха. Аплодисменты были другими — более собранными, более внимательными. Пит уловил этот сдвиг и понял: именно такие моменты цепляют публику сильнее всего.

Он снова ничего не добавил — не потому, что нечего было сказать, а потому, что Китнисс сейчас не нуждалась в подсказках. Она была собой.

А это, как он уже понял, в Капитолии ценили дороже любых эффектных речей.

Цезарь, выдержав короткую паузу, позволил вниманию зала естественно перетечь к Питу. Он повернулся к нему всем корпусом, словно только сейчас по-настоящему заметил, и улыбка его стала чуть мягче, почти доверительной.

— Пит Мэлларк, — произнёс он с расстановкой. — До этого момента ты был… как бы на полшага в тени. Но публика любит тихие сюрпризы. Расскажи нам о себе. О твоей жизни до всего этого.

Пит не ответил сразу. Он позволил тишине повиснуть ровно настолько, чтобы это выглядело не как заминка, а как вдумчивость. Затем слегка выпрямился в кресле и заговорил спокойно, без нажима, словно отвечал не всей стране, а одному человеку напротив.

— Я вырос в пекарне, — сказал он. — Это место, где всегда жарко, шумно и пахнет хлебом. Моя семья занимается этим столько, сколько я себя помню. Работа начинается рано и заканчивается поздно… но если всё сделать правильно, к утру у людей будет еда.

Зал слушал внимательно. Даже Цезарь на мгновение перестал играть — только кивал, поощряя продолжение.

— У меня два брата, — продолжил Пит. — Они всегда были сильнее меня, быстрее. Я… больше помогал с тестом, с формами, с тем, чтобы хлеб не подгорел. — Он сделал короткую паузу и добавил с едва заметной улыбкой: — Это, знаете ли, тоже требует терпения.

Цезарь тихо рассмеялся, подхватывая интонацию.

— Терпение — недооценённое качество, — заметил он. — Особенно здесь. — Он прищурился. — А скажи мне, Пит, есть ли что-то… что ты будешь вспоминать на арене чаще всего?

Пит на секунду опустил взгляд, будто разглядывал собственные ладони, привыкшие к муке и теплу печей.

— Дом, — ответил он просто. — Утро. Когда ещё темно, а печи уже работают. И ты знаешь, что люди придут. Что ты нужен.

Кто-то в зале тихо ахнул. Цезарь прижал ладонь к груди с нарочитым драматизмом.

— Вот это удар ниже пояса, — сказал он. — Простой, честный… и очень опасный для наших сердец. — Он перевёл взгляд на Китнисс. — Похоже, в вашем дистрикте умеют делать не только хлеб, но и людей, за которых хочется переживать.

Пит бросил на Китнисс короткий взгляд — тёплый, почти незаметный для публики, — и та ответила ему лёгким кивком. Не как трибут, а как человек, который услышал что-то важное.

— Последний вопрос, — сказал Цезарь, наклоняясь вперёд. — Если бы ты мог выбрать одно слово, которое описывает тебя… какое бы это было?

Пит задумался ровно на секунду.

— Надёжность, — ответил он.

Цезарь замер, затем медленно расплылся в улыбке.

— Что ж, — произнёс он, обращаясь к залу, — запомните это слово. Потому что, как показывает практика, именно такие люди меняют ход Игр.

Аплодисменты накрыли сцену плотной волной, и Пит позволил себе короткий выдох. Он сказал ровно столько, сколько нужно — не больше и не меньше.

И, судя по лицам в зале, этого оказалось достаточно.

Цезарь, позволив аплодисментам постепенно стихнуть, откинулся в кресле и посмотрел на них уже не как ведущий, а как внимательный, чуть лукавый наблюдатель. Он сцепил пальцы, наклонил голову набок и улыбнулся той самой улыбкой, которая обычно означала: сейчас разговор свернёт туда, где становится особенно интересно.

— Знаете, — начал он неспешно, словно размышляя вслух, — за годы работы я видел немало пар трибутов. Одни держатся рядом из страха. Другие — из расчёта. Третьи — потому что так велит наставник. — Он сделал паузу и обвёл их взглядом. — Но вы двое… выглядите иначе.

Пит не шевельнулся, но внутренне отметил смену вектора. Вот оно.

— Переплетённые руки на церемонии, — продолжал Цезарь, — слаженность на тренировках, где вы почти не переглядываетесь, но всегда знаете, где находится другой. — Он усмехнулся. — И, конечно, моменты, когда один из вас будто инстинктивно прикрывает второго. Пит — ты делаешь шаг вперёд, когда ситуация накаляется. Китнисс — ты берёшь на себя первый взгляд, первый удар, первое внимание. Это… — он развёл руками, — либо идеальная координация, либо нечто большее.

Зал зашептался. Китнисс заметно напряглась, её плечи слегка поднялись, как у человека, готового защищаться. Пит уловил это движение и, не глядя на неё, слегка повернулся в её сторону — жест почти незаметный, но считываемый.

— Мы просто стараемся не мешать друг другу, — сказала Китнисс сухо. — На арене это важно.