Поручик Романов - Игорь Сергеевич Градов

первых, уже установилась страшная жара, и степь из серо-бурой сделалась совсем бурой — трава выгорела почти полностью, стало больше солончаков и длинных полос желтого, сыпучего песка… Солнце теперь, казалось, вообще не заходило за горизонт, висело в небе по восемнадцать часов кряду, но и короткие июньские ночи не приносили облегчения — было душно, и сильно донимали невесть откуда взявшиеся комары. Днем же жарило так, что металлическая броня танков и броневиков накалялась буквально до предела, на ней можно было спокойно готовить яичницу. Голыми рукам уже не прикоснуться, нужно надевать кожаные перчатки…

Машины шли с открытыми люками — иначе экипажи просто погибли бы от жары и духоты, но в лицо постоянно летела серая, мелкая, въедливая пыль, что тоже доставляло немало неудобств. И еще песок — он был, кажется, везде и повсюду: на одежде, внутри «Добрынь», «Муромцев» и «Владимиров», скрипел на зубах, противно забивал нос и горло. Люди дышали тяжело, с хрипом, надрывно, беспрерывно кашляли…

Экипажи начали снимать шлемы (из-под них постоянно тек соленый пот, разъедал глаза), но генерал Бобрянский строго-настрого запретил делать это — после того, как произошло несколько солнечных ударов. Люди теряли сознание, могли даже умереть. Бронетехника шла по рыхлой песчаной почве с огромным напряжением: моторы перегревались, гусеницы вязли (особенно у тяжелых «Владимиров»), от брони на экипажи веяло раскаленным, как из печи, воздухом…

Глава 27

Глава двадцать седьмая

Самые большие трудности испытывали механики-водители — они просто падали от жары и усталости. Командирам танков приходилось их время от времени заменять — чтобы могли хоть немного отдохнуть и прийти в себя. А ведь надо было еще чинить постоянно выходящую из строя технику…

Людские потоки сильно растянулись по дороге, солдаты шли, буквально утопая по щиколотку в пыли, лица и одежда стали серыми, грязными… И не умыться никак, не напиться вдосталь — воду приходилось строго экономить. Конечно, ее подвозили в автоцистернах и на подводах в жестяных бочках «водяные» (так солдаты в шутку прозвали тех, кто занимался «питьевым» снабжением), да еще очень помогали монголы, доставляли питье на вьючных верблюдах в кожаных бурдюках, но ее все равно остро не хватало: очень много шло на двигатели. Бригада Бобрянского ведь была не простая, а механизированная, сплошь одни моторы, и их следовало как-то охлаждать.

Помимо танков и броневиков, по монгольским просторам пылили легковые автомобили и грузовики, тянулись тяжелые, медлительные «Медведи», гусеничные тягачи, тащившие на прицепах шестидюймовые дальнобойные орудия (это для подавления японской артиллерии, в том числе — гаубиц), по обочинам с треском пролетали быстрые мотоциклеты…

Техника текла по степи сплошным, нескончаемым потоком, и было уже не понять, где заканчивается один батальон и начинается следующий, все смешалось и перепуталось. Неизменно было одно — безжалостное солнце, белое, словно выгоревшее небо, бурая бесконечная степь, пыльная дорога и уныло бредущие по ней люди в грязных, серых мундирах… Колонны людей и машин сопровождали казаки, охраняли и показывали путь, а еще следили, чтобы никто не отстал и не свернул куда-нибудь не туда.

В этих жарких полупустынных местах время от времени возникали миражи, люди видели вдалеке манящую голубую воду, зеленые заросли и бросались к ним. Уходили в степь и пропадали навсегда. Вот и нужно было смотреть, чтобы никто не убежал и не потерялся. А случаи уже были, и не один…

Забайкальские казаки хорошо освоились в здешних местах и чувствовали себя достаточно уверенно. А навстречу бригаде Бобрянского тянулись местные жители, кочевники, уходили от японцев. Они гнали отары овец, табуны лошадей и верблюдов, увозили семьи и свое нехитрое имущество как можно дальше.

Русские солдаты, впервые попавшие в эти места, с удивлением смотрели на невозмутимых верблюдов, впряженных в длинные, скрипучие арбы с высокими колесами, на морщинистые, обветренные, словно вырезанные из старого дерева, лица монголов, на рыжие и черные их малахаи из лисы, на низеньких, крепких, мохнатых лошадок, на женщин и детей в пестрых одеждах… Азия, одним словом. Тот же пейзаж и те же кочевники были и пять тысяч лет назад, и во время Чингисхана, и после него… Будут они, очевидно, и через сто, триста и более лет. Время в этих монгольских степях, казалось, застыло навсегда, ничего здесь не менялось и не будет меняться в течении тысячелетий.

Но любоваться пейзажами было некогда: все усилия уходили на то, чтобы не задохнуться от пыли, не получить солнечный удар и не свалиться от усталости. Генерал Бобрянский и все его офицеры ехали верхом: во-первых, хоть немного прохладней, чем в стальных коробках, во-вторых, все автомобили они отдали на доставку воды, продуктов, топлива и эвакуацию к границам заболевших и выбившихся из сил солдат. А их, к сожалению, с каждым днем становилось все больше и больше…

Граф громко жаловался: «С такими темпами мы еще до начала боевых действий потеряем половину личного состава! С кем тогда воевать будем, чем поможем полковнику Вакулевскому и его людям?» Техника тоже, к сожалению, выходила из строя, пришлось оставить несколько танков и бронемашин, ремонтник занимались их починкой. Если справятся — догонят бригаду, если нет — придется эвакуировать на станцию Борьзя и везти по железной дороге в Казань.

Сломавшиеся грузовики и тягачи, к счастью, удалось заменить конной тягой — монголы пригнали целый табун лошадей. Их кобылки были хоть и неказистые на вид (низенькие, маленькие, мохнатые), но зато чрезвычайно крепкие и выносливые. Ездовыми при них служили тоже в основном сами монголы: степные лошади русских слов не понимали, привыкли к своим, зато тянули тяжело груженые повозки и артиллерийские орудия довольно исправно, и даже, казалось, особо не напрягались. Кочевники, кроме того, регулярно доставляли к колоннам еду — пригоняли баранов, привозили овечий сыр и кумыс (его, впрочем, скоро запретили — чтобы не спаивали личный состав). Разумеется, всё это не просто так, а за деньги, за полноценные российские рубли.

За каждый бурдюк с водой, за каждую овцу или барана приходилось платить. А еще — за лошадей, за службу ездовыми, за прочие услуги. Бригадный казначей просто хватался за голову — казенные деньги таяли, словно снег весной, но генерал Бобрянский был неумолим: будем платить, не торгуясь, столько, сколько скажут. Для нас вода и еда дороже любых денег, бумажными ассигнациями сыт не будешь, и они не утолят твою жажду. Если что, он сам, лично, отчитается перед государем-императором за превышение расходов, объяснит, на что