Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Ишь ты, герой выискался… Сказал бы, кхем, спасибо, что мастер не упекла тебя в карцер, а дала испытательный срок.

Беседа изживает себя, и безмолвие вновь обнимает наши рабочие будни. Не то чтобы мне было невмоготу стоять на крыльце чужого особняка или я боялся промокнуть… Не-а, Бруг не неженка! Просто такие вечера – они для простого мужицкого «поразмыслить». Впору стрельнуть папиросу наконец и курить с таким хмурым выражением лица, что никто не усомнится в тяжести твоего существования.

Колокола в соборе Двуединого отзванивают половину одиннадцатого.

– Да уж, давненько я в ночь не выходил… – Дед заводит старую шарманку, раз второй или третий за сегодня, и снова ни с того ни с сего. – Как тебя арестовали тогда, так и не берут больше старого на дела. Как же тебе, Бруг, не стыдно-то у Строжки хлеб отбирать?

– Сам же знаешь, что не стыдно.

– Экий ты! – Взгляд его рассеянно блуждает где-то в районе моего уха. – А бывали времена, когда я жулье своими-то руками крутил. Вот в прошлом году еще…

Я смиренно жду окончания истории. Если задавать вопросы или огрызаться, рассказ становится только длиннее и обрастает новыми подробностями, я проверял. Причем подробности всегда разные: то ли память не та, то ли на ходу выдумывает.

– …ну и прут я подобрал, значит. Ну, такой вот, с сажень авось или поболее…

Главное, не встревать. Так он заговорится и увязнет в воспоминаниях, как в болоте.

– …ну и хрясь ему по тулову. А он, такой-сякой, всё равно встает…

Так, а вот и новые краски. В предыдущем рассказе «такой-сякой» не встал.

– …а я что? Пришлось ему показать, как у нас в городе принято. И вот тогда…

Двуединый, милостивое ты божество… Будь добр, а? Заставь колокол в своем гребаном соборе биться чаще.

* * *

Нас встречает просторная прихожая. Она велика настолько, что здесь поместится скромное кабаре со сценой для плясок и барной стойкой… А вынести отсюда вешалку и исполинский, вдвое выше меня, гардероб, так влезет еще и гримерка для танцовщиц, разодетых в перья и блестки.

– Вы уж извините меня, пожалуйста, что так долго. Запирала библиотеку на втором этаже, а там и не слышно совсем, что в дверь стучатся. На то она и библиотека, чтобы тишина стояла. И дом-то объемистый, а я сегодня одна тут кручусь: господин Миртски привратнику выходной дал… Да и всем дал, чтоб вам работалось спокойно. Одна я без выходного, но мне грех жаловаться: хозяин у нас щедрый и не бьет за просто так…

Если бы ты знала, милая девушка, сколько мне пришлось выслушать, пока твои юбки подметали кладовую… У-у-у, только спроси Строжку о прошлом, и коса твоя поседеет досрочно, а пальчики алкоголически задрожат.

– Вы, если вымокли, – запыхавшись, продолжает камеристка, – оставьте верхние платья в прихожей. Я развешу хорошенько, не опасайтесь: просохнут еще раньше, чем работу кончите.

Строжка послушно закидывает габардиновый плащ на вешалку и расправляет складки; под ним на полу становится мокро. Я пропускаю слова камеристки мимо ушей и только расстегиваю куртку. Та довольно урчит и называет меня «настоящим дружищем». Не бросил ее одну, молодчина. Бруг – настоящий друг!

Дед, заправляя белую сорочку в коротковатые штаны, щедро обшитые карманами, критически меня осматривает. Это дается ему с трудом, с таким-то расфокусом.

– Ты бы, кхем, расчехлился, как я, – морщится Строжка половиной лица. – А то ж у тебя и так наружность бандитская: волос черен, борода как смоль. А тут еще и куртка эта… Разбойник, а не цеховик.

«Чего сказал?! – надсадно верещит куртка. – Это стиль, это имидж! Изнанка черной души Бруга!»

– Какой цех, такая и наружность, – едко замечаю я. – Зачем давать людям ложное представление?

Камеристка тут как тут, с глазами цвета гешира с молоком, слегка красноватыми от недосыпа. Невинный румянец щек, аккуратный клинышек носа – всё это симпатично, но мало кого красит серая косынка с лоскутком паутины, случайно подцепленным где-то впотьмах. Еще менее красят мозолистые ладони, воспаленные от мыла и порошка. Девчушка пытается их прятать, сжимать в кулаках на запыленном фартуке, но иногда забывает. Кажется, таких девиц и пишут на полотнах престарелые рисовальщики, с эдакими еще одухотворенными подписями внизу: «Дама в платке», «Портрет служанки» или вовсе как-нибудь загадочно, иногда инициалами.

Увлекался б я высокохудожественной мазней, так бы и назвал: «Камеристка госпожи Миртски, несчастна, служит жлобу за гроши».

– Извините, пожалуйста, что спрашиваю, – камеристка осторожна, как молодой заяц. Не удивлюсь, если хобби господина Миртски – перегибать палку с дисциплиной, – а вы из какого цеха будете? В нашем квартале Белое братство вроде порядком заведует, но вы на них не очень…

Девушка останавливается на полуслове, боясь ляпнуть лишнее.

– Не очень «что»? – хмыкаю. – Не очень похожи? Оно и неудивительно, крошка, ведь Белое братство – сплошь сборище расистов и фанатиков. А мы нет, мы цех порядочный и веротерпимый, прямо-таки образцовый! Правда же, старик?

Щеки камеристки покрывает румянец. Строжка же ежится и втягивает седую голову в плечи, будто пытаясь спрятаться от того, что я наговорил.

– Мой братец… Мой брат по цеху имел в виду, дочка, – он судорожно ощупывает пуговицы на сорочке, – что у мастера Белого братства… Ну, у мастера, то бишь у господаря Кибельпотта, семейные неурядицы, – бегло косится в мою сторону, – и оттого их цех нынче занят.

– О-о-очень занят! – поддакиваю я. – Расизмом.

– И вот, значит, дело к нам перенаправили. А мы-то сами из цеха Хрема, в пригороде трудимся. Маленький такой цех, небольшой. Да ты про нас и не слышала небось…

– Не слышала, – коротко отвечает камеристка, нахмурившись. – А господин Хрем тоже бог? Как Двуединый или Упавший?

– Ага, типа того, – я демонстративно зеваю, – такой же молчаливый разгильдяй, только непопулярный и без храмов.

Строжка, вздрогнув, непримиримо шикает на меня:

– Коли боги не отвечают тебе, Бруг, дык в том вина тебя одного.

– Просто Бруг? – посмеиваюсь. – А чего вдруг не братец Бруг?

Старик промакивает рукавом перекошенный рот. Верно, пытается стереть с губ мое нечестивое имя.

– Оттого что ты богохульник, каких поискать.

Повисает неловкая пауза. Строжка молчит от обиды, а я – потому что не ожидал от него такого религиозного рвения. Цех цехом, но зачем так обзываться?

Замечаю, как камеристка нетерпеливо топчется на месте. Я собираюсь задать ей напрашивающийся вопрос, но меня опережает старик:

– Что, лупит тебя господарь-то?

Раз даже он заметил, то…

– Нет, что вы! – Лицо камеристки наливается пунцовым и тут же зеленеет, выдавая ее с потрохами. – Просто огорчится очень, что я вас задерживаю.