Начерно - Е.Л. Зенгрим

распласталась Элишка. Горящие свечи дают разглядеть задранные кверху юбки, голые, слегка подрагивающие бедра, разведенные в стороны. И между ними – сплошное красно-бурое месиво, где по локоть в крови двигается рука Катаржины Клаугет.

– О нет, нет…

Одержимая сидит над девушкой на карачках, и лицо ее, сморщенный белый овал, опущено к самой промежности Элишки. Рука графини елозит туда-сюда с чавканьем, шваркает так, словно отжимает грязную тряпку. Шварк – и на простыни проливается кровь. Шварк – кровь и что-то еще, густое и темное.

Я вижу вены Катаржины – толстых синих червей, ползущих по предплечьям вниз. Они все-таки вздулись. Вздулись и мышцы, налившись богопротивным соком, – бугрятся под кожей, как мерзкие пупырчатые жабы.

– Миленькая девочка, девочка Элишка, – нараспев произносит графиня, – ножки раздвигала, но теперь ей крышка.

Графиня резко дергает рукой и с хлюпаньем вынимает ее из тела. Кажется, что у одержимой надета длинная бальная перчатка, только не белая, а винная, притом влажно блестящая. Перчатка торжественно взлетает вверх, раскрывается окровавленный кулак, а в нем – маленький округлый сгусток.

– Матка как матка, – пищит Катаржина фальцетом. – Чем это она лучше моей?

В груди у меня что-то обрывается, падает в низ живота, шевелится угрями в кишечнике. Я судорожно прикидываю свои шансы, понимаю: нужно что-то сделать, но не могу и мускулом пошевелить.

– Я спрашиваю тебя, Томаш, – она резко оборачивает лицо, обезображенное узелками вен, – чем я хуже?! А-а-а?!

Качнувшись на кривых ногах, графиня подается вперед. Она почти отпружинила от кровати, когда кто-то кидает в нее яркий светящийся шар.

Тварь уворачивается, и лампа врезается в дальнюю стену, вспыхивает, рассыпавшись осколками стекла. А вот Строжка оступается, старика тянет по инерции вперед, вслед за брошенным масел-фонарем.

Демоница шипит, вспрыгивает в воздух – и в один момент оказывается среди нас.

Я уже прощаюсь с жизнью, когда тварь толчется, кряхтит меж нами. Строжка валится к постели, Миртски вжимается в стену и хнычет, обхватив руками голову. Левое плечо пронзает болью, и я наугад бью коленом вверх, но оно задевает лишь воздух. Тогда я заношу кулак, целясь в белое извивающееся нечто, – и расшибаю костяшки о дверной косяк. Тварь, разметав нас водянистыми боками, ускользает в коридор, согнувшись в три погибели, шлепает всеми конечностями по полу.

И пропадает в темноте.

Тяжело дыша, я второпях ощупываю плечо. На куртке лопнули швы, из ссадин сочится кровь, крася подушечки пальцев. Рана неглубокая, но жжет дьявольски.

– Все целы? – спрашиваю севшим голосом. – Строжка, ты как?

Старик уже пришел в себя, суетится над трупом девушки. Маленький округлый сгусток остался лежать, вдавлен в паркет стопой в дырявом чулке.

– Еще жива, – озадаченно заявляет Строжка, – не в сознании, но…

Я тоже озадачен. Не могу вообразить, чтобы в этом слабом тельце, вскрытом наживую, могла еще теплиться жизнь. Черт побери, бедная Элишка! Уж милосерднее будет тебе не проснуться!

– Нам надо уходить. Надо уходить! – повторяет Миртски, всё так же обхватив голову. – Нам каюк, это не человек уже!

Я чувствую, как ощущение собственного бессилия смывает волной более сильной эмоции.

– Ах ты, подлая кабинетная крыса! – Даю ублюдку хлесткую затрещину. – Как трахать девку, так ты мужик! А как дело запахло жареным, ты свалить собрался?!

– Да не спал я с ней! – Томаш почти что умоляет. – Изменял, да! Но не с Элишкой! Боже мой, Элишка…

– Лучше бы ты жене своей это объяснил, граф хренов.

Господин Миртски плюхается на пол, опустив лицо в ладони.

– Он прав, братец Бруг. – Строжка спешно выкладывает содержимое тысячи своих кармашков на окровавленную простыню. Тут бинты, повязки, какие-то мутные флаконы и крошечные железяки, похожие на игрушечные орудия пыток. – Вам надо уходить.

– Ты что, жить расхотел, дед? – возражаю я.

– Сделаю для дочки всё, что в моих силах. – Старик откупоривает пузырек и льет содержимое на отрез марли. – А графиня-то никуда не денется, у нее тут дело неоконченное. И покамест не завершит, я ей без надобности.

Престарелый цеховик недвусмысленно кивает на Миртски. В свете свечей я вижу свежие трещины на стариковских очках.

Я хочу взбунтоваться, собрать Строжку с девчонкой в охапку и бежать куда глаза глядят. Бросить усатого как приманку – авось успеем уйти, пока графиня отомстит ему за всё. Но Элишка не переживет беготни, старик прав. А запереться здесь – всё равно что подписать себе смертный приговор.

Без Цепи Бруг не справится с этой тварью. И даже куртка, вскрытая когтем, не пытается меня приободрить. Выходит, точно не сдюжу. Само мое естество против того, чтобы встретиться с графиней снова: живот сводит судорогой.

– Планы изменились. – Нервно покусываю губу. – Миртски, давай поднимайся. Будешь тормозить, попадешь на семейные разборки. Вставай, пса крев!

Смелости во мне не больше, чем в Миртски, просто я крепче цепляюсь за жизнь.

Пройти через дом, вызвать цех. Выберемся – отлично. Наткнемся на тварь – дрянь.

Я никогда не был силен в планах, и этот план не исключение.

* * *

Лестничный пролет – глотка чудовища. Непроглядная, бездонная, из нее несет хтонью. Ступени стонут под тяжестью шагов. Я будто давлю издыхающих ворон. Держусь за перила, чтобы не упасть, и дерево холодит пальцы. Я схожу на последнюю ступеньку, и та сдавленно каркает. Внизу – широкая парадная комната, оканчивающаяся просторной прихожей. Ею мы шли, поднимаясь к Миртски, а теперь я зна́ком прошу спускаться его самого. Он держит подсвечник из людской Элишки, но восковое пламя робкое и не торопится осветить парадную.

Я заношу ногу, чтобы ступить на первый этаж, и замираю: у подножия лестницы клякса, чернеет завитком, как сытая гадюка. Лучше не торопиться. Каждая мелочь, находящаяся не на своем месте, может стать последним пустяком в моей жизни.

Круг света придвигается мучительно долго. Моя нога успевает занеметь, когда первый лучик касается выдуманной гадюки. Ни чешуи, ни острой морды, только обмякшая, замызганная до дырок шкурка. А потом я вижу на шкурке шов. Такие бывают на женских чулках.

– Миртски, уходи, – бросаю я.

На улице грохочет гром. Сквозь узенькие окна в конце коридора – вспышка молнии.

– А? – Хозяин вздрагивает.

На какую-то секунду прихожая отсвечивает голубым, и прежде чем дом возвращается к привычному мраку склепа, я вижу тонкий силуэт вдалеке. Похоже на вешалку, но вешалка была в другом…

– Вали к Строжке!

Молния чиркает по окнам снова. Силуэта нет.

Внезапный удар сбивает меня с ног. Я проламываю перила и с треском валюсь на пол. Успеваю выставить руки, чтобы защитить лицо, но расшибаю грудь о деревянную щепу. Взор застилает белым, будто я долго смотрел на масел-фары. Я слышу,