Начерно - Е.Л. Зенгрим

Чаша терпения Миртски закипает, и пена валит через край.

– Да никто тебя не любит, кобылья ты рожа! – бурлят остатки флегмы. – Страшная никчемная выдра! Да если б не твоя богатенькая мамаша, плевал бы на тебя с высокой колокольни.

– Томаш…

– Я уж думал, раз спятила, так и дело с концом, так нет же! Морганатический, сука, брак! «Теряете всё, господин Миртски!» «Состояние закреплено за графиней, господин Миртски!»

Беспокойные глаза Катаржины меркнут, покрываясь соленой пеленой.

– Ни-ко-гда тебя не любил.

Сначала думалось, женщина просто уйдет в себя. Провалится в бездну своего безумия, придавленная признанием супруга, а снаружи останется пустой кокон из дряблых белых нитей с синей сеточкой, весь в подозрительных разводах.

Катаржина задирает голову, чтобы зайтись воем раненой волчицы, но молчит. Из глаз, слепых от горя, хлещут слезы. От них сильнее течет помада, и на сарафане, у самого ворота, распускаются розовые бутоны новых пятен.

– Господарь Миртски, будьте пожалостливее, – тихонько советует Строжка.

– С какой это стати?

– Сильный-то стресс, знаете ли, как любое переживание, истончает границы нашей психики.

Скрипит и затворяется дверца, драпированная органзой, и по ту сторону режет рыданием, самым отчаянным и ненастным из всех, что я слышал.

– Какие границы? Она и так психичка! – рычит Миртски.

– Как же какие, господарь? С Эфиром же.

Если ты когда-нибудь посчитаешь себя одиноким, несчастным или, быть может, ненужным, приходи тогда к Бругу, и он изобразит тебе, как кричит Катаржина Клаугет.

– Да мне уже по боку на ваши научные россказни, – фыркает хозяин, торопливо следуя к выходу в коридор, тот, что с портретами.

– Я, если позволите, советовал бы графине терапию, – суетится старик. – Периоды помешательства обыкновенно сменяются порами ясности, и…

Плач Катаржины Клаугет – шрифт для слепых, высеченный на барабанной перепонке Бруга.

– Уж не беспокойтесь, время позднее, – подгоняет нас Миртски, – а завтра я обязательно выужу себе кого-нибудь из братства…

Крик Катаржины бесконечен и пуст, как бесконечна и пуста бездонная яма.

– …Писарь, кладовщик, поломойка – да самый дрянной цеховик из Белых будет толковее вас!

– Замолчи, – осекаю я Миртски.

– Да ты никак оборзел!

– Тихо! – Толкаю его в грудь. – Прислушайтесь.

Строжка с Томашем недоуменно переглядываются.

– К чему?! Нет ничего!

– Оно и правда: ни шороха не слышно, братец Бруг.

– Вот именно. – Предчувствие у меня наипаскуднейшее. – Но разве она не должна реветь?

Сочный деревянный треск, как будто вокруг кипит морская баталия и нашу мачту расщепило снарядом надвое. Но трещит не в кабинете и даже не в коридоре – звук глухой, словно…

– Она крушит мебель? – догадываюсь я.

– Там нечего ломать. – Миртски на миг насупливается, но тут же испуганно расширяет глаза. – Дверь!

Втроем мы машинально кидаемся к каморке Катаржины, но дверца с органзой цела.

– Не эта, – Миртски бледнеет, – внутри еще одна.

– На кой она нужна?! – возмущаюсь я.

– Не знаю, – теряется хозяин, – дом идиотский! Тут везде входов напичкано!

Строжка протирает очки краешком сорочки и деловито заявляет:

– Догмат номер девять, братец Бруг. Стал быть, надо проверить.

«Догма девятая: цеховики, ставшие свидетелями психической сверхактивности, обязаны предпринять все усилия по ликвидации источника этой активности».

– Вот задница! – ругаюсь я, выбивая дверцу пинком.

За органзой комнатушка без окон, совсем тесная, пять на пять аршин. Выпотрошенный матрас на чугунном скелете кровати, прибитая к полу тумбочка с масел-лампой – вот и весь интерьер. Под моим башмаком – свалявшаяся комками подушка, и тоже с розовым пятном, точь-в-точь сарафан графини. Душок здесь спертый, что-то среднее между застоявшейся мочой и вяленой рыбой. Но главное – это вторая дверь: вырванное с мясом полотно да гнутые петли в проеме, а дальше только непроглядный ход куда-то в недра особняка.

Я напряженно выдыхаю:

– Что, Строжка, всё еще девятый догмат?

– А что поделать… – отвечает тот с куда меньшим энтузиазмом. – Господарь Миртски, оставайтесь-ка тут, авось Двуединый убережет.

Миртски беспокойно посматривает то на меня, то на старика, тщетно пытаясь подкрутить поникший ус.

– Я здесь не останусь! А если она вернется? Прикажете дверь запереть? Нет уж!

– Ладно. – Почесываю бороду. – Оружие-то у тебя для нас найдется?

– Нет конечно! Вы что, еще и с пустыми руками пришли?

Я пожимаю плечами: была б на то моя воля, вообще бы не приходил.

* * *

Дом стоит мертвый. Темный коридор, поеденные молью гобелены, немые комоды с наследием лучших времен. Только шум дождя за окнами дает надежду, что мир не замкнулся на особняке Клаугетов. Иной раз скрипит половица – и каждый из нас троих ежится.

Тут тихо. Слишком тихо для загона, где роется одержимый. Одержимые не сразу покидают место, в котором Эфир разжижил им мозг. Былые привязанности и незаконченные дела держат их в старых жилищах, пока потусторонняя сущность не перепишет психику под себя. Недаром говорят: шума много – бесы дома.

В этом плане Катаржина Клаугет особенная.

Мы почти не говорим. Оборки ковров шуршат под ботинками, как рой насекомых. Колени гнутся вымученно, отказываясь идти дальше, и кажется, что блуждание наше никогда не окончится. Словно будет всегда лишь этот коридор и далекое, ощутимое только вздыбленным загривком присутствие Катаржины Клаугет.

Масел-лампа слегка колышется в ладони Томаша Миртски. Он бодрится, иногда полушепотом ругается на свою незавидную судьбу – и всё же дрожит. Дрожит так, что блики скачут по стенам грязно-желтой саранчой. Я молча забираю у него лампу – и что же? Свет всё так же мечется по обоям.

Вдруг мы ошиблись? А ну как графиня давно покинула дом? Окна везде зарешечены крепко, но остается парадный вход. Я каждой жилкой надеюсь, что Катаржина – необычный одержимый. Без привязанностей, без обид, без неоконченных дел. В это несложно поверить, ведь графиня не…

Истошный визг.

…не кричит.

В горле встает шевелящийся страхом ком. Томаш пошатывается, став как-то меньше ростом. Даже Строжка, сохранявший прежде натуральное «цеховое» спокойствие, очерчивает грудь треугольником Двуединого.

За первым визгом следует второй, но много тоньше, как свисток констебля.

– Элишка… – сипит Миртски. – Это со стороны людской.

Спина холодеет от выступившего пота. Теряя самообладание, ощущая, как храбрость моя утекает сквозь пальцы, я не глядя пихаю хозяину лампу.

– Так веди же!

Коридор – салон – еще коридор – поворот. Бежать сейчас проще всего: дурные мысли не успевают укорениться, оседая на стенах где-то позади. Скоро весь дом будет запылен дурными мыслями. Иногда я представляю нечто жуткое, но топлю эти образы в топоте башмаков.

– Это здесь! – задыхается Миртски, чуть не роняя фонарь.

Я замечаю впереди узкую полоску света, но слишком поздно – дверь распахивается от моего плеча.

На незаправленной койке, широко раскинув конечности,