Начерно - Е.Л. Зенгрим

Я встаю над Катаржиной, крепко сжимая обломок вешалки. Один укол – в висок ли, глазницу или под затылок – и серое вещество пробьется наружу. Бурлящий финальный аккорд.

– Как тебя? Бруг, да? – понукает Миртски. – Закончи начатое!

А зачем? Она в ловушке, ей не выбраться. Слишком много смерти для одного вечера.

– Я же стану богат, когда она наконец сдохнет. Всё мое станет. Я озолочу тебя, Бруг!

Я вновь вспоминаю Элишку – усталую, замученную, но с каким-то светлым блеском в глазах. Гешир с молоком. Лоскуток паутины. Элишка просила меня помочь, но кому здесь уже поможешь?

Я целюсь в сморщенный плод лица и не могу решиться.

– Пообещай, что не бросишь Элишку, – выпаливаю я, сам себе удивляясь.

– Да что угодно! Лечение оплачу, пенсионные – всё будет! Только сделай как договорились!

Я заношу палку, острую на сколе, и Катаржина замирает. Не бьется, не сдирает когти о пол, только высоко вздымается вялая грудь. Широко распахнуты веки, а меж ними – судорожное ожидание конца. Передо мной уже не бес, но женщина, беспомощная, жалкая, в ясном взгляде которой вот-вот появится слезинка.

Графиня уже приняла неизбежное, но принял ли я? Убить одержимого в проблеске рассудка – не то же самое, что убить тварь. Однако Элишке так будет лучше – Томаш дал слово.

Я опускаю палку, и Катаржина умирает. Жилистое тело горит в агонии, и руки колотятся в беспорядке, будто хотят оторваться от тела. Лошадиный язык завязан в узел, предсмертно вздрагивает в последний раз – и обмякает на шее. Колышек палки сух и чист. Не воткнулся, замер у самого лица графини. Она ушла сама.

– Всё? – Миртски в нетерпении.

Мужчина видит мое замешательство, смотрит на палку…

– Так она сдохла? – Он лихорадочно хихикает, и смешок тупой болью отдается у него в ногах. – Ну, слава Двуединому, хоть что-то полезное сделала, мразь! Сама кончилась, не могу поверить. Цеховики, цеховики… Тьфу, мальчики для битья! Всё теперь мое будет, а я ни злотого не потратил!

На спине выступает пот, сознание мое мутится, как перед обмороком, вот только не от него.

– И не потрачу ни злотого! – Миртски подкручивает усы дрожащей рукой, но с мечтательной полуулыбкой. – Хватит этой благотворительности, теперь – только на себя. И камеристку я новую возьму и уж как ее опробую! Отчего бы не опробовать добрую девку? Элишка ведь…

Нутро Катаржины вспенивается, газы мертвого тела хлопают гулко, что открытая бутыль игристого вина.

– Ну надо же, сама сдохла! И никаких договоров, никаких выплат…

Из кишок графини выдувается мутный пузырь – и не думает лопнуть. Нарастая шматом подгнившего мяса, он походит на пухлую пиявку, только с широкой щелью рта. На его поверхности всплывают черные глаза-бусинки.

Томаш бледнеет, видя, как пузырь неловко пришлепывает ножками и глуповато агукает.

– Это еще что?! – дрожит Миртски. – Мы договорились! Убей!

Я отрицательно мотаю головой. Что тот тварь, что это, разницы нет.

Освежеванный комок срывается с места резво, как маленькая собачка. В три неуклюжих притопа он подскакивает к Миртски, вжавшемуся в дверь, и мясистой нашлепкой прилипает к мужчине.

Томаш заходится криком, плавно перерастающим в бульканье: мясной младенец вскрыл гортань и всей головкой погрузился внутрь. Мужчина хочет его оттолкнуть, но пальцы вязнут в мягком, как фарш, тельце, пока крохотное чудовище пирует плотью.

Долгое, отвратное зрелище. Но я испытываю… удовлетворение.

Когда наступает тишина, пузырек извлекает окровавленную головку. Оборачивается ко мне, показав шершавые десны и по-детски ровные зубки.

– Ням-ням, – причмокивает он. И растекается студенистой жижей.

Но прежде – я готов поклясться – щель его рта сложилась в полуулыбку.

* * *

Девчонка так и не выжила. Старик сказал, Элишка даже не пришла в сознание – потеряла слишком много крови. Вот же ирония судьбы: просила о помощи для госпожи, а лучше б просила для себя. Так думаю я, Бруг, сидя на крыльце дома графини Клаугет.

В моих пальцах наконец-то тлеет папироска – стрельнул-таки. Глубоко не подышишь, когда ребра сломаны, но как же хорошо, а.

Перед глазами у меня всё так же стоит Катаржина Клаугет. Мыслями я невольно возвращаюсь к ней – ее косым глазам навыкате, кобыльему языку, водянистому пузу. Иногда я вздрагиваю, словно пытаюсь сбросить с себя фантомных нимф. Даже не верится, что нечто настолько мерзкое может завестись внутри человека.

Но главной проблемой Катаржины были не паразиты. Ее настоящая нимфа, думаю я, – невылеченная душевная боль. Боль утраты и предательства, которая давно поселилась внутри. Питалась ее страхами, печалью, губительным чувством вины за собственное бессилие, а обманчивая надежда на семейное счастье только подогревала переживания. Эта нимфа зрела и разрасталась, как опухоль, пока Катаржина не разучилась отличать ее от себя прежней.

И сама стала нимфой.

А все-таки самое страшное в безумии – что оно для тебя незаметно. Близкие станут коситься, повесят ярмо психа, но для себя ты так и останешься тем красавчиком в зеркале. Самым лучшим, самым замечательным, эталоном нормальности. Твой мозг будет врать тебе с три короба… А потом тебя упекут в Башню Дураков.

Или станешь как Катаржина.

«Да не трусь ты, Бруг-Бружище! – бодрит куртка. – Если у тебя крыша поедет, так я тебе сразу скажу. Я-то точно замечу!»

А что, звучит здраво. Ведь я Бруг, а Бруг не сойдет с ума.

Глава 8

Мякиш

Бруг. Рюень, 649 г. после Падения

Кончай про Калеку спрашивать, мудло легавое. Спроси кажного из наших, и всякий тебе ответит, что мы все калеки по-своему. Брошенные, оплеванные, никому не нужные – а Калека нас принял таковыми. Оттого ж в кажном из нас Калека сидит, вот тута, под сердцем. Что лыбисся? Я ваших тумаков не боюсь, Калекин гнев пострашнее будет… А когда он носом сюдой влезет, уж настанет мой черед лыбиться, гнида.

Заключенный по прозвищу Шкура. Протокол допроса

Быть таборянином – значит слышать свое тело. Вздрагивать посреди обеда, когда хрящ со щелчком встает на свое место. Или ворочаться по ночам под размеренный хруст срастающихся костей. Хруст, с каким собака обгладывает коровью ногу, тщательно и нудно обтачивая резцами желтоватую надкостницу.

Катаржина поломала мои ребра на совесть, и вот уже неделю они пытаются вернуть былую форму. Целую неделю, благодаря стараниям графини Клаугет, я лежу в темноте под бесконечное «хрысть, хрысть, хрысть». Днем меня спасает солдафонский юмор Табиты, ворчание Строжки, мальчишество Лиха, идущего на поправку… Даже непонятная тарабарщина Хорхи кажется