Начерно - Е.Л. Зенгрим

– А мы разве спешим? – хмыкаю я, но тоже подтягиваю узкий серый шарфик, такой короткий, что его длины едва хватает, чтобы шею обмотать. Если честно, Бруг и сам не прочь погреться.

«Мужицкий шарф, братуха! – подбадривает меня куртка. – Серый – это как черный, только серый!»

Куртка, конечно, лукавит: она-то видела, что я стащил его из бельевого таза Вилки. А что? Лучше надо за своим шмотьем следить!

Мы с Лихом огибаем склад с заколоченными воротами и выходим в запущенный сквер. Дома вокруг стоят темные; почти все окна здесь с добротными ставнями, а в тех, что не закрыты, посверкивает битое стекло. Но горбатые крыши исправно дымят печными трубами, а значит, жизнь в этом месте не остановилась, просто обитатели не очень-то любят делиться ее деталями.

Еще бы. Спиленные лавочки и фонари, затаившиеся средь обломанных яблонь сквера, как бы намекают: жить здесь можно лишь в постоянной нужде. А малейший признак достатка чреват непрошеными гостями и ножевыми ранениями.

Зато на общем фоне двухэтажная гостиница горит и переливается, что самоцвет. Здесь, в оправе бесстыдной бедности, она кажется драгоценным рубином, но сравни ее с любым, даже самым захудалым, борделем Торгового квартала, и окажется, что гостиница эта – всего-навсего розоватая стекляшка.

Высокие окна ее сияют чистой вульгарщиной. Свет, проходя сквозь тяжелые шторы первого этажа, окрашивается персиком – пыльным, но всё еще броским – и льется наружу, переваливая через подоконники. Безвкусные рюши и пухлые балдахины пошло давят на стекла, словно норовят вынести их из рам своей неприличной избыточностью. Двойные двери на входе украшены литыми ручками в виде обнаженных русалок. Если девица с той бордельной вывески влекла интригой, прикрыв самое интересное кружевным бельем, то русалки лишены всякого стыда – идут напролом, безнравственно оттопырив всё что можно. Неудивительно, что золотистая краска на них почти стерлась под пальцами посетителей… или пылких прохожих. Особенно мало золотого осталось на выпуклых грудях и ягодицах, где охристыми язвами уже проступила ржавчина.

Над козырьком крыльца повис на одном гвозде указатель – вздутый от сырости деревянный бутон. Видимо, раньше он тоже был персиковым, как шторы, но непогода и время сделали свое дело. Теперь он не только поник, но и принял цвет разбавленной кавы. А еще облез и шелушится неприятными чешуйками.

– Теперь понятно, почему он «Вялый бутон», – усмехаюсь я, качнув указатель пальцем. Цветок скрипит, печально и как бы страдальчески, а с лепестков его опадают хлопья древесной трухи.

– Помню, дядя, времена, когда он был «Бодрым бутоном»! – вздыхает Лих, поддавшись приятным воспоминаниям. Но быстро осекается, вновь посерьезнев. – А потом вывеска опрокинулась, ну и типа… Народ у нас находчивый!

– Помнит он… – закатываю глаза. – Так говоришь, будто лет тебе больше, чем Строжке. Или ты пешком под стол сюда ходил?

– У нас в Прибехровье рано взрослеют, – чему-то своему улыбается Лих. Я вдруг морщусь, когда перед глазами всплывает Вилка. И она тоже, что ли, «рано повзрослела»… Ай, да какого черта тебя это вообще волнует, Бруг? Не о том думаешь, соберись.

– Итак, пора развлечься… – Я хватаю стертую дверную ручку и уже собираюсь потянуть, но Лих нетерпеливо одергивает меня.

– Э, тормози! – шикает он. – Ты что, просто так туда попрешься?

– А какие у нас варианты? – поднимаю бровь. – Сделать подкоп?

– Тихо ты! – Лих оттаскивает меня от двери, потянув за рукав куртки.

«Ща Бружок тебе руки оторвет и в зад запихает! – истерит моя кожаная подружка. – Втащи ему, братуха!»

Когда мы останавливаемся у самого края козырька, Лих воровато оглядывается.

– Табита говорит, всегда нужен план! – шепотом поясняет он. – Да и типа… Как ты вообще будешь про того дядьку спрашивать? Взятку дашь?

– Лучше! – улыбаюсь я во все свои таборянские зубы, закуривая сигарету. – Использую обаяние Бруга!

– Ну да, так тебе и выдали постояльца! – кривится парень. – Если б в «Бутоне» не умели держать язык на замке, от него б и камня на камне не осталось, дядя. У нас болтунов не любят.

– Как ты выжил-то тогда? – фыркаю я сигаретным дымом. – Ладно, этот мужик из парней Калеки, так? Вот и мы представимся парнями Калеки. Подходит план? Идти можем?

– Ты хоть знаешь, кто такой Калека?! – Лих чуть не лопается от возмущения. – Да ни хрена ты не знаешь. Никто не знает, дядя! Даже сами калековцы, и те на допросах руками разводят.

– В том-то и фишка, дружище. – Я затягиваюсь до рези в горле. Пламя рывком взбегает по серой бумаге, норовя цапнуть за пальцы. – Нельзя поймать на вранье, когда никто не знает правды.

– Да уже недели прошли, – не унимается парень. – Какие шансы тут чего найти? Я-то думал, ты придешь, поглазеешь и сам поймешь, какая это туфта! А ты нет! Ломишься напролом, как баран, хотя за всё это время калековец твой мог типа… до республиканской границы доехать!

– Тем лучше для тебя. Обломаем зубы – вернемся ни с чем. Не трусь, должок за тобой всё равно зачту.

– Лады, а дальше что? – Лих топчется на крыльце, нервно кутаясь в плащ. – Вот, допустим, найдешь ты мужика, и что? По гостинице кишки раскидаешь, как обычно? Такой план – хреновый план, дядя!

– Любимый план Бруга – действуй по обстоятельствам. – Подержав горький дым во рту, выдыхаю носом. – И вообще, кончай зудеть, дружище. Тебя Вилка покусала?

– Иди ты. – Парень складывает пальцы в неприличный жест: большой и указательный соединены в кольцо, остальные оттопырены. Для своих это значит «ты гузно». – Просто меня в «Бутоне»… – Лих с секунду колеблется, – узнать могут типа.

– А, так это не пацаны рассказали, а просто Лих у нас очень любознательный? – Я злорадно смеюсь. – Быстро же ты раскололся.

– Вместо того чтобы зубоскалить, дай лучше сигу пыхнуть, – ворчит Лих.

– А тетя Таби не заругает, что вредные палочки в рот берешь?

– Мне не пятнадцать.

– Да ну? Пятнадцать с половиной?

– Было четыре года назад, курва, – бурчит парень. – Ты дашь сигу или будешь дальше жмотиться?

– Держи уже. – Я протягиваю ему наполовину скуренную сигарету, повернув ее фильтром вперед. – Волнуешься? Ничего, Бруг всё уладит!

Лих отвечает кашлем. Не то от крепости дымлиста, не то от недоверия… Нет, точно от дымлиста. Разве можно сомневаться в старине Бруге, если скрытность – его второе имя?

* * *

Когда мы входим в «Вялый бутон», нас чуть не сшибает с ног удушливый запах благовоний. Он прочно влезает в ноздри и оседает на языке, перебивая