Начерно - Е.Л. Зенгрим

На закрывшейся двери гремит колокольчик, и за стойкой шевелится петух персикового цвета – высоченная прическа, уложенная в колоссальную конструкцию целой армией шпилек. Маленькая пухлая голова, а затем и остальная часть женщины, выплывшие из-за стойки как бы с опозданием, кажутся просто подставкой для этого монументального сооружения.

– Чего надо? – с нескрываемым пренебрежением спрашивает женщина. Ее лицо густо выбелено пудрой – слоя три, не меньше. Но даже хорошая штукатурка не смогла бы спрятать глубокие рытвины, поселившиеся на лбу и толстых щеках.

– Добрый вечер, подруга! – Я улыбаюсь ослепительной таборянской улыбкой. – Одна тут скучаешь?

– Хренечер. – Женщина равнодушным взглядом ощупывает меня, потом Лиха. Обаяние Бруга на нее, видимо, не подействовало. Еще бы, лицо-то обмотано Вилкиным шарфиком до самого носа! – Надо чего? Комнату, бухло, девку, – привычно перечисляет она, опершись о стойку мозолистым красным локтем. – Курево для тех, кто оплачивает услугу.

Она кивает на пузатую, заляпанную пальцами пиалу, где неаккуратным ворохом свалены те самые папиросы с розовым фильтром.

– Нет, милая, нам бы услугу другого рода. – Я приближаюсь к стойке, и рытвины на лице женщины теперь кажутся мне настоящими карьерами. Кажется, если долго вглядываться в них, можно потеряться.

– Раз другого рода, то катись отсюда. – Провал ее рта кажется бездонной пещерой на фоне неестественно белых губ. – Последний раз повторяю: комната, бухло, девка. Курево в комплекте. Ты-то пустомеля, сразу видно. Мож, дружку твоему чего надо?

Лих, вздрогнув, принимается увлеченно разглядывать облезлые обои на стенах. Завернутый в плащ, укутанный малиновым палантином почти до глаз, он похож на мальчишку, которого батя от нечего делать притащил на работу.

– Он немой, – по-отечески вступаюсь за него. – Мы вообще приятеля своего разыскиваем…

– Вам тут не справочное бюро. – Женщина наклоняет голову, и персиковый петух хищно нависает над моим плечом. – Время мое не трать. Сейчас пацанов кликну, живо вам надерут что надо.

Лих как бы ненароком делает шаг к выходу.

– Да от Калеки мы, тугая ты баба! – вдруг рявкаю я. – Ребята Калеки, пса крев!

Женщина вжимает голову в плечи, и многоэтажная прическа оседает на пару вершков. На зашпатлеванных щеках расплывается черная щель – виноватая улыбка.

– Тьфу ты, от Калеки! Надо было сразу говорить! Я ж не знала, что вы из свойских, – невпопад кудахчет она. – Меня Мам Соней зовите. Да просто Ма можно! Вы, чай, из новеньких? Из Торгового или…

Мам Соня вся как-то уменьшилась, сжалась. Движения ее смягчились, а взгляд стал угодливо-масляным и бесстыдно шарит теперь по моему лицу. Вернее, по той части, что не скрыта шарфиком.

– Это ты здесь вопросы задавать будешь? – рокочу я, понизив голос. Теперь, получив над женщиной фальшивое превосходство, я решаю раздавить ее персиковую самоуверенность. – У вас, значит, так в пригороде водится? Какая же помойка. У нас-то, в Торговом, наоборот. – Я облокачиваюсь на стойку там, где мгновение назад властвовал мозолистый локоть Ма. – Ух, дойдет до верхов, тогда научим вас манерам, подруга!

«О да, Бружище! – победно вопит куртка. – Растопчи ее своим жирным авторитетом!»

– Да что вы, ошиблась-ошиблась! Не злитесь, ребяты, я сослепу и по глупости. – Мам Соня беспомощно оглядывается по сторонам, точно где-то на стойке лежит ее спасение. И находит его в заляпанной пиале. – Вот, папиросками угощайтесь! Для свойских всё даром!

– Ну ладно, Ма, прощаю. – Я запускаю руку внутрь, жадно зачерпнув штук десять, и следом набиваю папиросами карман куртки. – Перейдем к делу. Меня кличут… Яйцом, а у молчуна погремуха Шпала. Мы приятеля ищем. Говорят, он у тебя обитал.

– Яйцо и Шпала! – Ма раболепно хлопает в ладоши, будто эти украденные имена имеют для нее сакральный смысл. – Знаю, как же. Вашего приятеля не Мякишем зовут?

– Я разве просил вслух его называть?! – Бью кулаком по стойке, и пиала чуть не подпрыгивает. Зато подскакивает Ма Соня. – Мякиш накосячил, и теперь его велено отыскать, подруга.

– Тут он, тут! – кудахчет Ма, зашарив руками где-то внизу. – Уже какую неделю по счетам не платит, а бухает, как свинуш… Да как же я человека Калеки, батюшки нашего, выселю? А прохиндей этот, как только нажрется, без умолку ваши имена повторяет, как молитву какую. Уважает, видать…

– Боится, – поправляю я с напускной важностью. Под сердцем у меня надувается темное, пьянящее предвкушение скорой расплаты. – Где он сейчас?

– Вот! – Женщина наконец вытаскивает из-под стойки толстый блокнот, исписанный неряшливым почерком. – Второй этаж, последняя комната направо.

– Пусть нас никто не беспокоит, – сверившись с блокнотом, подмигиваю я. – И что-то мне подсказывает, что после нашего визита потребуется уборка.

– Не впервой, ребяты, не тревожьтесь. – Ма натягивает радушную улыбку, но я ей не верю, ведь пудра на ее лице отдает жирным блеском, идет разводами по линии волос, а ладони оставляют на столешнице влажные следы. – Стены в «Бутоне» толстые. И с мебелью уж, пожалуйста, как-нить постарайтесь…

Коротко кивнув Ма, я даю знак Лиху, и мы направляемся к лестнице.

Пока под нашими – вернее, Яйца и Шпалы – шагами скрипят ступени, я не перестаю ощущать на себе обжигающий взгляд Ма Сони. А стоит мне ступить на второй этаж, снизу доносится еле слышное, в сердцах процеженное ругательство.

– Слыхал? – шепотом спрашивает Лих. – Вот же лицемерная старуха. В лицо чуть не облизывать готова, а отвернешься и…

– Дружище, ты снова обрел дар речи? – усмехаюсь я, уверенно пробираясь по коридору.

– Очень смешно! – Лих приспускает свой девчачий палантин, чтобы надышаться всласть. Под веснушчатым носом уже собрались капельки пара. – Вякни я хоть слово, она б спалила, что мы из цеха. А с цеховиками у нее разговор короткий…

– Гляжу, вы близко знакомы. – Бросаю на парня насмешливый взгляд. – Уж не Ма ли украла твою невинность?

– Ты совсем сдурел, дядя?! – поднимает брови Лих, зачем-то зажав рот рукой.

– А что? Она женщина опытная…

– Завались! Меня сейчас стошнит.

– Тогда откуда знаешь?

– Да племянница ее здесь работала. – Лих, похоже, решил, что худая правда будет лучше моих домыслов. – Ничего такая: еще рыжее, чем тетка, только красивая. Еще и скидку мне делала… Но Соня, когда про щедрость племяшки узнала, прижала к стенке. Мол, либо выплачивай убыток, либо проваливай! А я типа…

– Зажмотился?

– Я? Да не, не в этом дело. – Коридор подходит к концу, и Лих, вдохнув напоследок поглубже, вновь кутается в палантин. – Девчонка же мне как бы… подарок делала таким манером. А подарки возвращать неприлично!

– Так, проехали. – Я останавливаю Лиха, ткнув того в плечо. – Должна быть эта дверь.

– Угу, – вполголоса соглашается парень. – И что, прям так