Начерно - Е.Л. Зенгрим

Глава 9

Красное на белом

Бруг. Рюень, 649 г. после Падения

Мы так привыкли облачать пороки в уродство и звериные шкуры, что позабыли их истинные лица. Скольких бед мы бы могли избежать, если бы направили нашу подозрительность в другое русло? Ведь к греху приводит не отвратное, а удовольствия, лоск и золотые одежды… либо желание ими обладать.

Иерофант Северин, «Пред бездной»

На масел-трос мы опоздали и долго брели по узким улочкам Прибехровья, не разговаривая. Лих был смурнее тучи, а я слишком поглощен увиденным, чтобы шутить бесподобные шутки Бруга.

Да, Ма Соня производила впечатление не самой приятной дамы, да и представления о шике у нее были сомнительны, но она не заслужила такую смерть. Во всяком случае, она не походила на ту, кто способен на что-то страшное. В смысле, на что-то страшнее, чем подкладывать девок под пьяных преступников и угощать дерьмовым куревом. Да и вообще, надо было родиться с золотой ложкой во рту, чтобы выживать на прибыль со вшивой гостиницы и притом оставаться с чистыми руками. Ма Соня тем похвастаться не могла и жила так, как получалось.

Что до клювастого незнакомца, он действовал словно по привычке. Равнодушно, быстро, почти безукоризненно. Можно и позавидовать, если не брать во внимание тот живодерский интерес, с каким тот наблюдал за удушьем жертвы. Вилли Кибельпотт сейчас бы укорил меня, будь он в состоянии: мол, кто бы говорил, етить! Ну да, я упиваюсь действом в такие моменты, частенько забываюсь. Но Бруг – творец! Импульсивный, эмоциональный! В нем бушуют страсти, и его размашистый почерк – оборотная сторона этих страстей.

Зато клювастый наверняка профессионал. А что для творца характерный штрих, для профессионала – слабое место, задоринка в безупречно-лаконичном стиле. И когда-нибудь эта мелочь его прикончит.

Как и меня прикончит моя животная страсть. Но Бруг не жалеет. Уж он-то постарается, чтобы конец пришел как можно позже и, главное, на его условиях. Однако это будет нескоро, а пока остается только угрюмо пробираться по городской клоаке, причем так, чтобы ни во что не вляпаться… Хватит на сегодня грязи.

– Нос, – ни с того ни с сего роняет Лих, когда мы заворачиваем на проспект Расовой Дружбы.

– Селезенка, – отвечаю не раздумывая. – Тебе на «а».

Лих глядит на меня как на одержимого.

– Мы разве не в слова играем? – озадаченно чешу затылок.

– Дядя, а ты совсем ку-ку. – Лих мотает головой. – Тот, кто убил Ма, – это Нос. Кличка типа. Как у Шпалы или этого Мякиша твоего.

– Смотрю, у вас тут не принято своими именами пользоваться?

– У нас-то принято. А вот у калековцев – нет.

Фонари на безлюдном проспекте горят через один. Такое ощущение, что они решили схалтурить, глядя, какое зарево поднимается со стороны «Вялого бутона»: мол, чего зря маслу пропадать, когда пожар работает бесплатно?

– Как-то странно получается. – Я на ходу пинаю обломок бордюра, и он игриво откатывается на середину дороги. – Раз клички в ходу у калековцев, какой прок Носу свой же притон сжигать?

– А я почем знаю, дядя? Может, Ма не угодила чем. Или твой Мякиш… – Лих, поежившись, кутается в палантин. – Спроси у того, кто в их банду вхож. Только они тебе скорее ножик под ребро ткнут, чем ответят типа…

– Чем дольше с вами вожусь, тем меньше понимаю, – хмыкаю я, – почему калековцев до сих пор в цех не оформили?

– А с чего это должны? – Парень удивленно вскидывает брови. – Они – клика преступников, а цеховики…

– Цеховики, цеховики! – раздраженно цыкаю я, всплеснув руками. – Что такое цеховики? Белое братство – расисты, обтекающие по Двуединому. Или скажешь, рэкетом они не промышляют и районы под собой не держат? Леперы – гнойные оборванцы, которых посылают в самую дрянь, потому что не жалко. А ваш цех что, дружище? Мы с тобой сегодня мужика завалили, если ты не забыл.

– Ты его завалил! – Лих ускоряет шаг, словно надеясь, что я отстану и по счастливой случайности потеряюсь навсегда. – В чем-то ты прав, дядя, но обычно мы таким не занимаемся.

– Я завалил, конечно. Но я цеховик, у меня даже книжечка есть! – злорадно скалюсь. – Да и ты соучаствовал, дружище. Выходит, и ваш цех не без греха.

– Так вот прочитай, что в твоей цеховой книжке на первой странице написано, – бурчит Лих. Интересно, он сам замечает, как его манера речи временами похожа на Вилкину? – Догматов аж сорок, но даже у тебя получится. Там типа вторая догма – про то, что мы плохую психику должны изничтожать.

– Сам-то не помнишь точно, а выпендриваешься, – фыркаю я. Мне становится даже как-то не по себе, что некоторые догматы я выучил наизусть. Где это твое наплевательство, Бруг? Потихоньку превращаешься в пай-мальчика?

– Главное, что мы боремся с нечистью. А всё остальное – ну, типа… издержки цеховой профессии, – упорствует Лих и спешит добавить: – Так дед говорит. У нас чистка города первая в списке. А у калековцев, дядя, на первом месте наркоту гнать и всякое такое.

– Слышал про Штолец? – вдруг спрашиваю я.

– Ну да, – недоверчиво отвечает парень. – Один из Добрых городов. На Западе типа.

– В точку, дружище, – киваю я. – Там однажды местный каштелян затеял борьбу с борделями. Озарение на него какое-то свалилось, что блуд – это плохо, а продажных девок надо исправлять каленым железом.

– И что? Получилось?

– Как же, – я усмехаюсь, – всё только хуже стало. Когда порядочные бордели прикрыли, на улицы вылезли барышни-одиночки. И если в публичных домах за болячками следили, простыни меняли, то тут уж была полная свобода хворей!

– Вот уж Шфельгин обрадовался, наверное… А каштелян?

– Сам заразился хрящеедом от какой-то шалавы. – Довольно смеюсь, доставая из кармана очередную папиросу. – И когда он помер, воеводы решили всё вернуть как было. Только с условием, что бордели будут под опекой городского сейма. С тех пор народу – безопасная услуга, девчонкам – защита, а городу – грош-другой на всякие… нужды. И никакого хрящееда, дружище!

– Не понимаю, на что ты намекаешь, дядя, – отмахивается Лих. – По-твоему, надо ворью платить за уничтожение одержимых и болотных тварей?

– А почему нет? Хотя бы просто платить. Скажем, за видимость работы или вообще за бездействие. – Я умолкаю на секунду, чтобы подпалить розовую папироску. Надо бы их поберечь, что ли… Кто знает, авось скоро местные коллекционеры будут грызться за них насмерть. – Человек, привыкший к теплому углу и тяжелому кошельку, больше ими дорожит.

– Всё намного сложнее, дядя. – Лих,