Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Ты завалишься, дружище, – поправляю я.

– Тебе надо, ты и заваливайся! – шипит Лих, сжав кулаки.

– Включи мозг, пацан! Если уродец узнает меня, шмальнет из этой, как его…

– Из маслобоя, – напоминает Лих, нервно почесавшись под палантином. – Ну и поделом тебе.

– Да, точно, спасибо за заботу. – Я морщусь, когда бок сводит знакомой фантомной болью. По кишкам царапает кошачьими коготками, и лоб мой блестит от нездорового пота. – Приятель, тебе даже напрягаться не придется. Постучись, вымани, заставь открыть дверь. А уж старина Бруг подстрахует, всё сам сделает.

– Убьешь его?

– Как пойдет. Какая тебе разница? Ты же Шпала, забыл?

– Ай, да черт с тобой, дядя. – Застрелив меня взглядом, парень бесцеремонно сует пальцы в карман моей куртки. – Дай сюда.

«Это уже переходит все личные границы! – протестует куртка срывающимся голосом. – Насилуют!» Но Лих, не обращая внимания на ее вопли, вынимает из кармана ворох мятых папирос с розовыми фильтрами.

Зажав их в кулаке, Лих становится прямо перед дверью. Глазка на ней нет, номерка тоже, поэтому выглядит это забавно: будто парень забыл, как ею пользоваться. Я вжимаюсь в стену левее, с той стороны, где вырезана замочная скважина. Шенна возбужденно стягивает мое запястье.

Лих трижды стучит в дверь костяшками пальцев.

– Э-э-э, кхем, – кашляет он, – открывай!

Ничего не происходит. Изнутри не слышно ни звука.

Лих неуверенно смотрит на меня, но я только утвердительно моргаю глазами. Еще, мол, продолжай. Парень стучит опять. Уже настойчивее, всем кулаком. Потом добавляет еще, носком сапога.

– Открывай, говорю!

Я весь обращаюсь в слух. Жмусь к стене, словно умею ловить вибрации спиной. И с той стороны отвечают копошением и неразборчивым бубнежом.

– Пшел отседа! – невнятно, но крайне убедительно звучит за дверью. – Никого я не жду, сын ты евойный! У, лявра…

Евойный? Евойный! О да, это словечко медом льется мне в уши!

– Ах так, значит? – Лих пинает дверь снова, на сей раз от негодования. – Тебе Ма Соня тут курево передала, да тебе оно не надо, смотрю! Ну и пошел ты сам, дядя!

Мякиш, похоже, в замешательстве. Либо настолько пьян, что ему нужно время, чтобы переварить смысл сказанного.

– Гонишь ты! – не сразу находится он, поборов удивление. – Да шоб эта лявра раскошелилась? Дык хрен там, ик… Дуришь меня, евойный ты… Из хаты погонишь, знаю!

– Ну и знай себе! – фыркает Лих. – Сиги лишними не бывают, себе заберу.

Лих переминается с ноги на ногу, как бы собираясь уходить.

– Э, э! Стой! – доносится из комнаты уже беспокойно. – Коли не гонишь, докажи!

– Как, если ты меня не пускаешь? – Лих прыскает украдкой. Так, чтобы в голосе не промелькнуло смешливой нотки. – О, типа накурить тут?

– Я те накурю, гадость ты… Нехай мое курить! – возмущается Мякиш. – Пихай евойную сижку под дверь!

Лих, выбрав самую помятую, сует ее над порогом. С той стороны слышно натужное кряхтение Мякиша, вставшего на четвереньки.

– Э, ты чо, лявра! – Изнутри раздосадованно воет. – Рваную пихнул, как такое курить-то?!

– По-другому не пихается, дядя. – Лих еле сдерживается, чтобы не засмеяться. – Осталось восемь! Давай еще попробую?

– Нет! Ах ты… евойный сын… – Голос звучит уже совсем близко, отчетливее, а затем в замочной скважине лязгает ключ. – Ща отомкну, все сразу совай! Вот же ж евойная дырка, да как в тебя…

Когда дверь наконец приоткрывается, мне достаточно нескольких вершков зазора. Я плечом, как клином, влетаю в дверную щель и рывком распахиваю наружу.

На мгновение тусклый коридорный свет вычерчивает испуганное лицо Мякиша. Он заслоняет руками небритую, опухшую до скотского вида морду, подслеповато щурит красные глаза. Вряд ли он успевает рассмотреть, а тем более узнать меня, ведь я тут же, упершись руками в дверной проем, пинаю его в грудь.

Мякиш опрокидывается навзничь. Перевернут стул, гремят пустые бутылки, на полу разливается липкая лужица, пахнущая спиртом. Секунда некрасивого полета – и Мякиш лежит на давно разобранном паркете. Держится за ребра, поскуливая, и только и может, что беспомощно хватать ртом воздух.

– До-о-обрый вечер, дружище! – ликующе приветствую я старого знакомца, широко раскинув руки. – Скучал по мне?

– Ты еще… – задыхаясь, роняет слова Мякиш. – Кто за…

– Как же так? – напоказ огорчаюсь я. – А мы ведь так знатно похулиганили!

Я подкручиваю пламя в настенном фонаре, а Лих, вздохнув, запирает дверь изнутри. Похоже, парень нечасто работает с человеческой изнанкой Бехровии… А стоило бы! Некоторые люди дадут фору любому заложному, уж Бруг-то знает. Затем-то Бруг и приехал сюда, в этот подгнивший город!

Комнату наполняет грязный, пошло-розовый свет фонаря. Он лижет огарки свечей, вросшие в тумбочку без дверцы, вырывает из темноты разворошенную постель в пятнах чего-то неизвестного, но заранее тошнотворного. Ставни на единственном окне затворены – захлопнулись, когда Лих закрыл дверь, и теперь конец прожженной шторы волочится снаружи, точно прикушенный язык шран-рыдской гончей.

А я медленно, наслаждаясь каждым мигом, разматываю Вилкин шарфик.

– А теперь? – садистски усмехаюсь я. – Узнал?

Но на лице Мякиша только недоумение. Он упрямо всматривается в меня, зачем-то шевелит толстыми полопавшимися губами, похожими на замученных синих пиявок. Моргает глазами – и в них вспыхивает узнавание, внезапное и ошеломляющее, как удар обухом по затылку.

– Ты-ы-ы! – Мякиш взвизгивает битым боровом, пятясь спиной к кровати. – Быть не может! Я ж тя изжог… Маслом харкнул, гадость ты…

– Евонная, точно! – хохочу я. Глаза мои блестят, но не от веселья. – Тебе следовало проверить, мертв ли я окончательно. Разве тебя не учили, что некоторых тварей убить сложнее? Сложнее, чем твоих братков.

– Гнида! – Пиявки судорожно сжимаются вокруг рта Мякиша. Его редкие русые волосы, проигрывающие битву облысению, вдруг ободряются, встав дыбом на потной макушке. – Зачем ты тут?! Пацанов вальнул ни за что, а теперь…

– За тобой пришел, – хмыкаю я, с удовольствием почуяв вонь животного, загнанного в угол. Пьяного и напуганного до усрачки. – Не люблю бросать начатое на половине. Вернее, на двух третях…

– Ты мне снишься, – мотает заросшей рожей Мякиш. – Горячка пришла, евойный морок… Изыди, нечисть! Прочь!

Мужик показывает мне два растопыренных пальца, указательный и средний. Смешно. Если бы знак Двуединого на самом деле спасал от чего-то, кроме нечистой совести, не было б нужды в цехах и констеблях.

– Ох, боюсь-боюсь! – Усмехнувшись, делаю шаг к Мякишу. Тот, уткнувшись лопатками в кровать, будто норовит протиснуться меж пружинами матраса. – А морок может сделать, скажем… вот так?

Коротко оттолкнувшись от пола, я с ударом приземляюсь. Тяжелый башмак с окованным носом попадает в живое и мягкое. Мягкое поддается, а внутри него хрустит твердое.

– Нога! – завывает Мякиш, схватившись за левую голень. Он трясет бедром,