Начерно - Е.Л. Зенгрим

Я пожимаю плечами. У меня этот натюрморт вызывает приятное чувство насыщения.

– Не удержался. – Я оборачиваю к Лиху забрызганное алым лицо.

– Ой, да плевать уже! – Парень просачивается в комнату и, выглянув в коридор, запирает за собой дверь. Мы с Мякишем снова оказываемся в полумраке, но с чудесными гранатовыми росчерками. – Пока ты шумел здесь, кто-то стал шуметь там!

– Там – это где? – Я непринужденно закуриваю папиросу с розовым фильтром, ляпая ее пальцами.

– Внизу, дядя!

– Констебли?

– Не знаю, – суетливо поясняет Лих, закусив губу. – Вряд ли! Как их шагоход жужжит, я за версту слышу, а там… тихо, только Ма что-то лепечет без умолку.

– Лепечет, ну и что с того? – Я выдыхаю облачко дыма, чтобы оно стало персиково-сизым в свете лампы.

– А с тобой она когда лепетать стала, а, дядя? – Лих тычет меня пальцем в грудь, но тут же морщится и брезгливо вытирает о прожженную штору. – Думаешь, она под всех так стелется?

– Ты к чему клонишь? – поднимаю бровь.

– Калековцы, черт тебя дери!

– А я-то думал, вечер не может быть еще веселее…

– Да пошел ты, дядя, – шипит Лих, – хватит с меня твоего веселья. Уходим!

– Так доставай ключ, – подбавив в воздухе дымки, соглашаюсь я.

– Ты самоубийца, чтоб той же дверью выходить? – фыркает Лих и, взобравшись на тумбочку, распахивает ставни. В комнату врывается влажный ночной ветер Прибехровья, пробирающий до костей, и кроваво-персиковые шторы вновь развеваются снаружи победными стягами.

– А ты заставляешь меня вспомнить молодость, дружище! – ухмыляюсь я.

И, затянувшись папиросой напоследок, юркаю в окно.

* * *

Через подоконник, по крыше первого этажа, вниз по обломанной яблоне – и шмыг в запущенный палисадник со спиленными лавками. Здесь пахнет мокрой землей и прелыми листьями, но главное – витает сладкий аромат мести.

Лих хочет уйти сразу, свернуть в проулок и прямиком к масел-вышке, чтобы успеть на последний вагончик масел-троса. Но нет, слишком рано уходить.

– Тебе что, совсем не интересно? – шепчу я, затянув его за угол соседнего дома, заколоченного наглухо по дверям и окнам. – Просто свалишь, так и не узнав, кто заявился по наши души?

– Я, конечно, люблю дуэли, – зудит Лих, вяло вырывая из моей хватки конец винного плаща, – но сейчас горячий суп и кружка браги кажутся намного интереснее. Отпусти уже, курва!

– Отпущу, если заткнешь варежку. – Хлопаю парня по спине, оставляя на плаще грязный отпечаток. – Подожди немного, и, клянусь курткой, Бруг сам покормит тебя с ложечки, когда вернемся.

– Ой, да иди ты, дядя, – вздыхает Лих. – Почему у меня такое ощущение, что ты мной помыкаешь?

– Наверное, потому что Бруг похож на образцового батю, – прыскаю в бороду. – Или на лучшего в мире старшего брата.

– Пф-ф-ф! Не завидую я твоим детям, дядя. – Приняв свое безысходное положение, Лих прижимается к стене. – Надеюсь, их у тебя нет…

– Кто знает. – Я усмехаюсь, но у этой усмешки почему-то горькое послевкусие. – Не хотелось бы плодиться в этом сраном мире. Но не удивлюсь, если где-то в Республике бегает десяток-другой маленьких Бружочков. Говорят, у таборян сильное семя…

«Абсолютно точно, Бружище! – в приступе внезапного экстаза рычит куртка. – Ведь ты настоящий мужик!»

– Фу, боже мой Хрем. – Лих корчится, точно червяк на крючке. – Можешь про это не упоминать? Я еще типа… не отошел от шишиги.

– Да не вопрос, дружище. Никаких больше семян, семечек, осеменений и прочего! – Лиха снова коробит. – Опа, а теперь-ка умолкни.

– Что там?

– Да тихо!

Аляповатая дверь «Вялого бутона» распахивается на улицу. Наружу вылетает ярко-персиковый петух, растрепанный и местами ощипанный, а следом за ним – знакомая пухлая фигура.

Ма Соня, в одном исподнем, неуклюже перебирает короткими ножками, спотыкается и чуть не падает в лужу у крыльца. Она бы наверняка упала и заляпала нелепые кружевные панталоны, и это бы оказалось несравнимо лучше. Но словно ниоткуда возникает черное нечто. Оно успевает ухватить Ма за гигантскую прическу, оттянув ее голову назад. И женщина, истошно вереща, оказывается в ловушке своих же модных изысков.

Незнакомец высок – и высок дьявольски. Настолько, что козырек крыльца заставляет горбиться его истонченный, точно грифельный стержень, силуэт.

Ма Соня продолжает кричать, а черный пришелец молча наматывает ее волосы на кулак, с такой методичностью, с какой опытный псарь подтягивает к себе непослушного щенка. Ма лягается, елозит в грязи, становится из бело-персиковой серой и блеклой, как бабочка, замученная любознательным ребенком. Черный силуэт в один миг перехватывает ее за шею и выходит на свет.

Распрямившись во весь рост, он кажется кладбищенским шпилем. Худым, острым, сулящим погибель и невзгоды. За ним топорщится оборванный угольный балахон. Чудится, будто он поглотил весь броский свет «Бутона» и оставил за собой лишь тлетворную темноту. Всё мое удовольствие от свершившейся мести словно высосали через соломинку. И вновь сделали полым.

Я собираюсь что-то спросить у Лиха, но он зажимает мне рот, да так, что в зубах отдается болью. Губами я ощущаю, как у парня колотится сердце. Каждый удар передается по его руке мне, и мое собственное тело тоже пасует перед этим лихорадочным ужасом.

Пса крев, кто может заставить Лиха трястись осиновым листом? Шишига вот не смогла.

Меж тем незнакомец вскидывает длинную узкую руку, и Ма взлетает вслед за ней невесомой грязной пушинкой, повиснув над землей. Она еще пытается взвизгнуть, но издает только слабые хрипы. Горло ее сдавлено мертвой хваткой. Незнакомец стоит так какое-то время, разглядывая свою жертву снизу. Ма силится пнуть его по капюшону, но тот каждый раз отдергивает голову от босой ступни. Он будто играет с ней, но хладнокровно, без азарта. Как ученый старец, проверяющий, сколько крыса проживет без воздуха под стеклянным колпаком.

Конец эксперимента наступает внезапно. Одно выверенное движение черной руки, и шея Сони хрустит. Женщина вмиг становится спокойной, холодной, тихой, под стать ее убийце. И валится вниз из разжатых пальцев, как мешок брюквы, как что-то давно неживое.

А силуэт еще мгновение так и стоит немым базальтовым памятником. Высоким, нечеловечески тонким, поднявшим одну руку к ночному бехровскому небу. Вскоре убийца разомнет спину и так непринужденно вернется в «Вялый бутон», будто это кто-то другой, а не он, расправился с его владелицей.

Но перед тем как возвратиться в гостиницу… прежде чем здание охватит пламя и жирные языки дыма повалят из окон… силуэт вскинет угольный капюшон кверху, и хмурый, будто вылинявший свет постоялого двора сверкнет на его лице. Скользнув пугливо по блестящим скулам маски, очертит длинный серебряный клюв.

Клюв, что выклевал жизнь из человека так же естественно, как ночь сменяет день.