Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Кровь, значит? – с интересом переспрашивает главный.

– Так точно, вашбродие, – делает шаг вперед тот, что кряхтел. – Не отмывается, собака.

Главный смеряет того колким взглядом. В грязновато-ореховых глазах читается немой приказ: отстирай или сдохнешь.

– Что ж, – продолжает лощеный, отбивая слова, как мясо молотком, – так как мое имя известно всем, кроме новоприбывшего, пусть господа хремовцы меня и представят. Мастер Табита, справитесь? – Он щелкает толстыми пальцами. – Развяжите ее гнусную пасть.

Один из молодчиков обходит Табиту со спины и быстро, опасаясь за сохранность рук, распускает узел кляпа.

– Познакомься, сынок, – пожевав затекшей челюстью, начинает она, – перед тобой самая жирная паскуда в…

Она не успевает договорить. Мужчина в пальто с невероятной прытью оказывается рядом и коротко, без замаха прикладывает ее кулаком. Удар оказывается достаточно сильным, чтобы из неровного носа Табиты хлестнула кровь. Она пытается вдохнуть через рот, но кляп снова возвращают на место. Согнувшись пополам, Табита хрипит, а вокруг ноздрей у нее пузырится красным.

– Неправильно, – заявляет «самая жирная паскуда», разминая вновь сбитые костяшки. – Кто следующий? Может, старик?

Строжка дергается, как будто мыслями уже давно находился далеко-далеко.

– Того-этого, братец Бруг, – он часто моргает, а лицо его выглядит наполовину испуганным, – если позволите, нас посетил господарь Кибель… – Строжка вдруг вздрагивает, видно ужаснувшись, что представил «гостя» недостаточно уважительно. – Господарь Билхарт Хорцетц Кибельпотт.

– Одно очко старику, етить, – расплывается в самодовольной улыбке Билхарт. – А кем я являюсь?

– Дык мастером Белого братства. – Строжка вжимает голову в плечи, как если бы над ним занесли палку. – Белое братство является, того-этого, самым многочисленным и уважа…

– Довольно, замолчи. – Билхарт снова щелкает пальцами. – Не заставляй братьев искать новый кляп в вашей богадельне. У вас, наверное, и тряпок-то чистых нет, вы ж, етить, бок о бок со свиньями живете.

По рядам Белых братьев проходит услужливый гогот.

– Итак, господа хремовцы, повторю еще раз: дни вашей славы давно миновали. Они в гузне, и очень, очень глубоко. – Лицо Билхарта принимает надменное выражение, и гадкая улыбка расплывается на лоснящихся щеках. – Когда еще существовал Единый цех, вы были приласканы Яковом. Особенно ты, Табита, – Кибельпотт присаживается на корточки перед мастером, и полы его пальто стелются по доскам, – позорная Яшкина подстилка!

Табита приподнимает голову, чтобы с ненавистью заглянуть в глаза Билхарту. Всё лицо ниже носа у нее измазано кровью и слизью.

– Ну и страхолюдина же ты, Таби! – Билхарт густо сплевывает ей на колени. – Что же такое Яков нашел у тебя между ног, что терпел твою безобразную морду? Блевать тянет.

Табита вдруг некрасиво оттопыривает губы в злобной усмешке… и резко выдыхает через нос. Билхарт не успевает опомниться, как на жилет и ворот пальто брызгает красным.

Но он не кричит, не сокрушается запачканной одежде… а медленно, с какой-то нехорошей размеренностью распрямляет колени. Встав на ноги, мастер Белого братства оборачивается к своим цеховикам.

– Видите, братья, с кем приходится иметь дело? – Он разводит руками. В голосе его слышится разочарование. – Но Двуединый учит нас терпению…

Щелчок. В правой ладони Билхарта блестит золотом. Он делает рывок, и это золото опускается на Табиту. Раз, два, десять. По голове, по плечам, пока Табита сидит. Потом – по спине и ягодицам, когда она уже ничком опала наземь.

Боковым зрением я вижу, как трясет Вилку. По щекам ее ручьями текут слезы, но она молчит. Безумно ширит глаза, кусает губу, но молчит.

Хорха ерзает в цепях. Острые крючья полосуют его плоть, и ему остается лишь взволнованно похрюкивать, свесив рыло к Табите.

Строжку же, кажется, парализовало. Старик бледен так, словно из него вытянули все жизненные соки.

– Да, Двуединый учит нас терпению, – запыхавшись, повторяет Билхарт, – но извините, иногда я просто ничего не могу с собой поделать!

В ладони мужчины подрагивает маленькая складная дубинка, золото с красным, а кожа его на лбу и шее теперь багровая, что закатное небо… Похоже, семейная черта Кибельпоттов.

– Не смотри на меня так, девка! – рявкает он на Вилку, впавшую в какое-то пограничное состояние между сознанием и нервным припадком. – Жива она. Эту кобылу шагоходом переедешь, а она назло выживет… Но это поправимо. – Билхарт передает дубинку назад и вытирает шею чистейшим батистовым платком. – Итак, я собирался напомнить о моем дорогом папаше, покойном Хорцетце Кибельпотте, спаси Двуединый его психику. Он-то наконец расставил всё по местам. С тех пор мы, Белое братство, союз достойнейших сыновей Двуединого, заведуем центром города. Вам же, помойным шрюпам, по доброте душевной отдали Прибехровье. Жест доброй воли, етить! Вы согласились, а что потом? Сначала вы заводите ручную свинью. Плевать, у всех свои причуды! Потом мне докладывают, что ваша банда берет мелкие заказики в Торговом квартале… Но я, человек щедрый по своей натуре, положил на это дело хрен. Ну, думаю, не хватает им объедков в своих трущобах, пускай роются в коллекторах сколько влезет…

Утеревшись от пота, Билхарт передает назад и платок. И начинает опять, как ни в чем не бывало, прохаживаться взад-вперед. Будто не замечая, что со временем всё меньше цеховиков Хрема может слышать его размышления.

– Но стоило единожды потерять бдительность, разочек, етить, отвлечься на семейные беды, – он сжимает кулак перед собой, словно в порыве задушить сам воздух в ненавистной кирхе, – и вы кусаете милостивую руку, только благодаря которой еще не гниете на дне канала! Берете заказ на нашей земле, заявляетесь в дом нашего благодетеля. И ладно бы вы сделали дело не паршиво… Да разве вы умеете по-другому? Раз – одержимая баба дохнет, два – служка дохнет. А главное – это три: Миртски, етить, дохнет!

– Г-господарь Киб-бельпотт, – дрожа от ужаса, рискует подать голос Строжка, – но из-звольте, Глёдхенстаг сам передал нам п-полномочия…

Молчи, старый идиот! Он же тебе сейчас черепушку проломит!

– Срал я на эти полномочия! – Рот Билхарта перекошен от гнева, в уголке его вспухла капля слюны. – Заткнись и слушай, если не понимаешь, чего нам стоил драный Миртски! Может, это ты выстроишь братству новый пансион? Или лупоглазая девчонка? – Он тычет коротким пальцем в Вилку, провалившуюся в беспамятство. – Ха, да она своей щелкой за всю жизнь столько не заработает! О, а может, ты заплатишь, бородатый черт с горы?

– Заплачу, дружище, – внезапно заявляю я. Голос так и норовит дрогнуть, а горло – нервно сглотнуть, но я удерживаю слова в узде: они звучат ровно и, надеюсь, убедительно.

Билхарт поднимает бровь, а мясистые губы замирают приоткрытыми на полуслове. Секунду кажется, что мой ответ поставил его в тупик. Белые братья переглядываются в нерешительности, словно