Начерно - Е.Л. Зенгрим

class="p1">– Вижу, я пропустила что-то важное, ага? – Единственным раскрытым глазом она обводит всех присутствующих. – Рада, что все целы. Строжка, осмотри рану Хорхи. А пока будешь докторить, объясни мне, что за гамонов бардак здесь случился.

Когда старик заканчивает свой сбивчивый, чрезмерно учтивый пересказ, Табита сквозь боль ощупывает заплывший глаз.

– М-да-а-а, – протягивает она, опустив руку, – в таком дерьме цех Хрема еще не бывал. Впору сдать полномочия и укатить в Республику. Жаль только, я ненавижу респов.

– Тетя, не говори так! – вскрикивает Вилка, бинтующая плечо Хорхи.

– Да! То есть нет! – поддерживает сестру Лих. – Это типа не конец. Не конец же?

Я собираюсь с мыслями, чтобы вставить свои пять грошей.

– Для вас ничего не изменится. – Хмурюсь, разглядывая толстый слой угольной грязи на своих башмаках. – Плевать на Билхарта: ты так и осталась мастером.

– А кто сказал, что я собираюсь уступить тебе свое теплое кресло? Не дождешься, – фыркает Табита. – А все остальные – отставить панику. Рано или поздно это всё равно бы произошло. Мы были неосторожны, а Билхарт давно порывался от нас избавиться, гамон. Мы как заноза в его жирной заднице. Пропажа его братца выиграла нам пару недель, но чертов Миртски отнял их назад. Кстати, Бруг, что он знает про смерть Вильхельма? Раз ты еще жив, то, видимо, немногое.

– Я сказал, что его убили калековцы.

– И он так легко тебе поверил?

– Я показал ему свой шрам. – Раздумываю, стоит ли рассказывать все подробности. – И вернул пальчик Вилли.

– Дык энто бессмыслица, – разинув перекошенный рот, возникает Строжка. – Палец-то покойного Вильхельма на нашем складе хранится. Токмо у тебя ключа-то нету… – Старик растерянно жует губами. – Лих, твою налево!

– А чего сразу Лих? – подскакивает парень. – Это он сам всё! Я его предупреждал!

– Отставить, – приказывает мастер. – Уже ничего не воротишь. Зато теперь, предполагаю, братство вступит в конфликт с кликой Калеки. Нам это только на руку, поэтому и мы с этих пор будем придерживаться версии Бруга, ага.

– Дык, братец Бруг, ты жабу с гадюкой стравил. – Строжка опять улыбается по-своему странно кому-то невидимому, стоящему за мной. – Умно вышло…

– Ах, вы это убожество еще и нахваливаете! – шипит Вилка, даже перестав сматывать бинт. – Я с ума сошла, или вы и впрямь все сговорились? Нас заперли в Прибехровье, унизили, а тебя, тетя, вообще мастером не считают!

– Если для тебя я всё еще мастер, прекрати называть меня тетей, ага? – не терпящим возражений тоном отвечает Табита. – Если единственное, чем мы сегодня расплатились с братством, – это наша гордость и тумаки, значит, нам повезло. Это самые выгодные условия, на которых они могли нас поглотить.

– И что ты предлагаешь делать? – Вилка порывисто поднимается на ноги, до белых костяшек сжав несчастный моток бинта. – Забыть всё и простить это убожество?

– Поглощение было вопросом времени, дочка, – меланхолично вздыхает Строжка, – и братец Бруг ни в чем не виноват. Токмо если в нарушении цеховых инструкций, кхем… по обращению с вещественными доказательствами.

– И все согласны с этим? – Колкий взгляд Вилки по очереди протыкает Табиту, Лиха и даже Хорху. – Нет… Нет, это не я с ума сошла, это вы помешались! Как вы можете не замечать, что этот таборянин тянет нас ко дну? Все эти несчастья свалились на нас с его мудацким приездом!

– Сегодня был трудный день, Вилка. Для всех нас, – спокойно отвечает мастер. – Ты устала, и тебе надо отдохнуть.

– Да хватит меня учить! – Моточек бинта улетает куда-то в темноту. – Ты постоянно затыкаешь мне рот, отправляешь меня в комнату, как будто я в чем-то провинилась! Ты мне не мать, слышишь? – Вилка высоко задирает веснушчатый подбородок, руки бунтарски скрещены на груди. – И если ты не понимаешь, что я права… То это твоя проблема, а не моя, тетя.

Перед тем как развернуться и уйти прочь, Вилка бросает на меня влажный, немигающий взгляд. Я вижу в нем бурю страстей: и обиду, и горечь, и жгучую ненависть, и даже страх. В нем так много всего, что мне становится не по себе.

А больше всего меня беспокоит странное чувство: чувство досадного сожаления. Оттого, что, как бы я ни старался, как бы ни перешагивал через свою таборянскую натуру, Вилка всегда будет настроена против меня. В этом состоит великий закон подлости Бруга: ты никогда не понравишься тому, кому нравиться приятно. Ваши отношения так и останутся похожи на долбаные качели: как сильно ни раскачай, их всегда будет неумолимо тянуть книзу.

– Нам всем стоит отдохнуть и зализать раны. – Единственный целый глаз Табиты упирается в пол, а лицо ее мрачнее тучи. – Хорха, проводи меня до комнаты. Вот гамон, чувствую себя разваливающейся старухой…

– Дядька Бруг, поможешь свечи потушить? – машет мне Лих. – Я и сам могу, но вдвоем, ну, веселее. Можем типа наперегонки…

– Извини, дружище, – качаю головой, вынимая из кармана последнюю розовую папиросу. – Пойду проветрюсь.

– Да ладно тебе, забей! – кричит вдогонку парень. – Сестра всегда с пол-оборота заводится!

Но я уже толкаю двери наружу. Во лбу нестерпимо чешется.

* * *

Проспект Расовой Дружбы встречает меня шлепаньем дождя по мостовой и далеким треском масел-троса. На улице еще темно, и бесконечные ряды островерхих домов немым караулом уходят вдаль.

А совсем далеко пронзает хмурые небеса шпиль Глёдхенстага. Колоссальная башня не засыпает даже ночью: в тысячах оконец-бойниц всегда можно разглядеть миганье света, а верхушка то и дело озаряется пурпурными всполохами молний. Кажется, сам небосвод крутится вокруг зубастой верхушки и заходится мутным вихрем, венчая Глёдхенстаг дымной короной.

Я иду вперед, не задумываясь даже, куда меня приведет проспект. Дождевая вода приятно охлаждает поцарапанную шею, заполняет ямки под башмаками, стучит по плечам – и вся грязь минувшего дня медленно сходит с куртки. Но усталость остается. Усталость и невыносимый зуд во лбу. Так напоминает о себе Нечистый. Бесовское отродье набралось сил, наелось моих терзаний и чужой психики – и теперь рвется наружу.

Капля дождя предательски падает на кончик зажженной папиросы. Огонек шипит, прячась от губительной воды в недрах бумаги. Пса крев.

Пока с Нечистым справляется и курево, но это ненадолго. Совсем скоро даже крепкого спиртного будет не хватать, чтобы заглушить его волю.

«Не сдерживайся, Бружок! – умасливает меня куртка, хитро щурясь глазами-клепками. – Не мучай себя! Ты же жуткий мясник! Какому-то там бесу не покорить твою таборянскую волю, если выпустить его на прогулку!»

И правда. Сколько я борюсь с ним, прежде чем он берет контроль над телом? Дни, недели? Всё равно каждый раз кончается одним и тем же. Я сдаюсь, а мысли заполняет кромешное ничто.