Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Ну-у-у… – протягиваю я, не в силах отвести взгляда от рекламы.

– Да точно! Насквозь тебя вижу, как псикран почти! – лыбится мужик. – Цвейтопам, если с башкой беда, от одержимости спасает. Таблеточку захавал – и никакой бес тебе не страшен. У меня тещу, старую маразматичку, только благодаря цвейтопаму и не упекли в Башню Дураков. Она теперь как овощ, естесно, но так надоело уже терпеть эту ведьму, эх…

Я вспоминаю о куртке и Нечистом. Если это лекарство настолько ядреное, что от одержимости помогает, то…

– А ты не знаешь, дружище, где его достать можно? – спрашиваю я.

– А то ж! – Ремонтник шлепает себя по бедру. – Еще и объясню тебе, где подешевле взять, только давай перед этим вздрогнем напоследок. Ну, браток, за ясность мысли!

* * *

Я заваливаюсь в свою комнату уже под утро. Спотыкаясь, раскидываю башмаки по полу, наспех сбрасываю куртку и штаны да падаю в кровать.

Какой же лютый самогон, пса крев, даже потолок крутится вокруг самого-лучшего-абажура… От его постоянных вихляний укачивает. О Пра, чтоб я еще раз напился в ночь…

Перевернувшись на бок, прикладываюсь лбом к стене. Она холодит, а большего для счастья и не надо. Думая о том, как мне повезло с друзьями – абажуром, стенкой… и Шенной, конечно, – я расплываюсь в блаженной улыбке. И проваливаюсь в сон.

Пространство во сне – пульсирующий зал, он постоянно меняется и не имеет стазиса. Стены сокращаются сердечной мышцей, но делают это неровно, случайно, как орган смертельно больного. И всюду клубится дым. Сочного такого мясного цвета, с вкраплениями то рубиновых пятен, то темных, что гагат. Рубин пробегает всполохами, непослушными крошечными молниями, а гагат сгущается в клубах, словно силясь задушить всё остальное.

Здесь я не ощущаю себя – никакого чувства индивидуальности, абсолютно нисколечки. Зажат в этом беспокойном мыльном пузыре, а за ним – ничего. Ну что ж, мы это уже проходили не раз, не два и даже не… Ай, ладно. Много раз.

Я вдруг осознаю, что лежу на просторной кровати, которая и близко не походит на мой узкий матрас. Она возникает подо мной словно из ниоткуда и, кажется, была здесь всегда. Кованое потускневшее золото, подпаленный бархат простыней, а на бархате, чуть поодаль – полуобнаженная дева. Ее тяжелая грудь и широкие бедра утянуты неброскими стальными звеньями. Они скрывают мало, но их достаточно, чтобы сохранить пленительное ощущение интриги.

– Шенна, – с рокотком протягиваю я. – Скучала по старине Бругу?

Цепь звонко хихикает и распадается алым дымом, чтобы в ту же секунду появиться совсем близко. Настолько, что бронзовые кудри щекочут меня по щеке, а красивое колено, изящно изогнутое, ненавязчиво упирается мне в бок.

– Пускай ты чудовищный мужлан, – она игриво прикасается ко мне рубиновым ногтем, закусив светло-гагатовую губу, – но без тебя чудовищно скучно, дорогой. Тебе ведь стыдно, что твою любимицу заперли в дурацком ящике?

– Прости. – Разминаю плечи, погружаясь в мягкость перин. – Не было и дня, чтобы я не думал, как тебя вызволить.

По пульсирующему залу рассыпается мелодичный смех, а сама Шенна рассыпается алыми клубами. И вот она снова здесь, но с другой стороны. Положив на мое бедро свое, адски жаркое. Опустив кудрявую голову на руку, согнутую в локте.

– Какие мы стали сентиментальные! Разлука пошла тебе на пользу, милый. – Рубиновые глаза бесстыдно шарят по моему телу. – Говоришь, только обо мне и думал? Ой ли?

– Мне больше не о ком думать, ты же знаешь, подруга. – Я смотрю ей прямо в глаза, утопая в драгоценном пожаре. – Все остальные либо умерли, либо ушли, либо видеть меня не хотят…

– Либо второе и третье сразу, да? – капризно фыркает она, скривив губы. – Нет смысла меня обманывать, дорогой. Все-таки мы сейчас в твоей голове, забыл?

– К чему ты клонишь?

– Ты для меня чудовищно прозрачен, – разочарованно вздыхает Шенна, – даже и не знаю, чем так меня зацепил…

– Наверное, тем, что привязал к цепи, – усмехаюсь я. – И теперь ты вынуждена ползать за единственным таборянином, который в силах тебя отвязать. Или уничтожить.

– Давай не будем о мрачном? – Она щелкает пальцами, и в гагатовых губах возникает длинный рубиновый мундштук с дамской папироской. – Мы говорили о том, что ты чудовищно помешан на девчонке, сбежавшей от тебя, сверкая пятками.

– Это ты говорила, подруга, – парирую я, глядя, как Шенна выпускает изо рта безупречные колечки дыма, снова алые.

– Вы, мужчины, совершенно не умеете слушать. Я к тому, что она не заслуживает тебя! – Демоница качает головой, и бронзовые кудри невесомо подпрыгивают на хрупких плечах. – Впрочем, это пустое. Рано или поздно ты поймешь, что только я одна целиком тебе предана, и наконец-то забудешь ту, что разбила хрупкое таборянское сердце…

– А если я не хочу забывать?

– Тогда ты чудовищный болван, милый, – обманчиво ласково объясняет она. – Время лечит любые раны, даже душевные, но никакое время не поможет, если постоянно себя истязать. Прошли годы, и я смирилась с тем, что ты со мной сделал, похотливый извращенец, жестокий тюремщик, мой мучитель… – Она мечтательно опускает веки, опушенные гагатовыми ресницами. – Но ты всё упираешься…

– Я хочу вспомнить, Шенна, – внезапно заявляю я.

– Что?! – Ее глаза вспыхивают так, что не видно зрачков, два океана расплавленной магмы. – Сейчас? Ты серьезно?! Именно в тот редкий момент, когда мы наконец-то можем побыть наедине, ты решил пересмотреть эту дешевую драму? О-о-о, ты чудовищно неисправим!

– Да, Шенна, – я кладу руку ей на талию и чувствую, как шелковая кожа демоницы вибрирует от возмущения, – покажи мне снова.

– Ладно, – хмыкает она, по-кошачьи сузив глаза. – Покажу, раз ты научился произносить мое имя.

– Так просто? Даже уговаривать не придется?

– Да, так просто. – Она вновь обращается в дым и воплощается в другом месте, теперь уже лежа на мне и крепко обхватив ногами с боков, точно готовится пришпорить спесивого скакуна. – Всё равно твоя память когда-нибудь выцветет, и твоя ненаглядная девчонка сотрется, исчезнет. Превратится в неузнаваемую пыль, какую ветер моего родного Эфира оставляет от парящих скал… А я останусь. Я умею ждать, милый.

Опустив нечеловечески правильный подбородок мне на грудь, Шенна протягивает мундштук. Рубиновые ногти почти касаются моей всклокоченной бороды, чуть не зарываясь в смолисто-черное.

– Зачем это, подруга? – Подняв бровь, я кладу ладонь ей на спину. Под тонкой кожей вибрирует каждая косточка, но уже не от возмущения. – Всё равно эффекта не будет.

– Закрепим твое решение, милый. Мундштук был в моих губах, а будет в твоих. – Она довольно улыбается, оскалив идеальные зубы. Они у нее