Начерно - Е.Л. Зенгрим

даже не пердите в нашу сторону, етить! Любая грязь, которую мы даем, теперь ваша грязь! – Билхарт топает сапогом, точно добивая саму свободу цеха Хрема. – И уж будьте уверены: я обещаю терпеливо ждать малейшей вашей оплошности, чтобы разорвать сделку. Только дайте мне повод, и я – Двуединый свидетель – сотру вас в порошок.

Кибельпотт порывисто выдыхает, окончив победную речь. И как бы невзначай оборачивается ко мне.

– Ах, чуть не забыл! – хмыкает он, тыча в меня пальцем. – Кум Шваржаг с этой самой минуты будет вашим пастухом. Он лично отвечает за соблюдение нашего договора и обязуется наказывать своих непослушных овечек. Считайте его своим новым цеховым мастером, етить. Хотя какой из вас цех? Так, горстка перепуганных уродцев. – Билхарт заходится самодовольным смехом, и все подхалимы в белых плащах повторяют за ним. – Представьте, что его ртом говорит братство. А если этот рот что-нибудь переврет, етить… Надеюсь, кум Шваржаг уяснил, что тогда произойдет.

Я ловлю на себе взгляды своих прежних коллег. Глаза Вилки ковыряют меня когтями ненависти, Лиха – смотрят с недоумением, а Строжки – с беспомощной покорностью. Только Хорха, кажется, не совсем поспевает за монологом Кибельпотта, то и дело обеспокоенно косясь на неподвижную Табиту.

– За сим, господа хремовцы, откланиваемся, – из ехидной вежливости разводит руками Билхарт. – Збынек, развяжи напоследок пацана и старика. Нет, девку не трогай, а то пальцы откусит.

Когда Строжка потирает затекшие запястья, а Лих настороженно тянется к узлу на лодыжках, братство уже уходит. Их шаги военным маршем отдаются в стенах кирхи.

– Доброй ночи, Хрем! – насмешливо лязгает у самых дверей. Над лысыми макушками в прощальном жесте взлетает золотистая шляпа, зажатая в сбитом кулаке. – Пусть тебе приснится замысел Двуединого. Вам всем приснится, етить!

Двери скрипят – и шум ветра проглатывает топот белых братьев. А когда двери грохочут, закрывшись, в прихожей воцаряется непривычная тишина… Которую тотчас разрезает сердитый рык. Мне чудится, это рыканье дикой кошки или соболя, но когда я поворачиваюсь на звук, в животе перекручивает внутренности.

Маленький твердый кулак бьет меня точно по рубцу, и я сгибаюсь. Ноги подкашиваются, меня ведет в сторону – и как раз вовремя: второй удар минует меня, рассекая воздух совсем близко от уха. Сквозь искры, пляшущие перед глазами, я вижу неуловимый росчерк. Белый рассерженный комок эмоций с развевающимися волосами цвета пшеницы в инее.

– Вилка, нет! – доносится крик Лиха.

Но только я успеваю разглядеть девчонку, челюсть моя хрустит. Зубы скребут друг о дружку щербатыми жерновами, я слышу треск. Сквозь тупую боль я отшатываюсь, но слишком медленно. Новая боль должна прийти… вот сейчас. Однако она не приходит. О коротком бое напоминают только живот и челюсть. И горячечное, надрывное дыхание девчонки.

– Отпусти меня, убожество! – шипит Вилка, вырываясь из цепких объятий Лиха. Парень обхватил ее за талию и держится, видно, из последних сил. Лицо его краснеет, а сам он не раз и не два получает по лбу острым локтем. – Этот ублюдок продал нас братству! За шкуру свою нами расплатился, как… Я убью тебя, утырок! Слышишь?!

– Да тихо же, уймись! Больно ведь, каналья! – кряхтит Лих. – Ты так меня убьешь, а не его… Ай!

– Хоть поумнеешь, идиот! – невпопад отвечает Вилка. На брата она даже не смотрит и бьет вслепую. Глаза ее, плавящиеся голубоватым серебром, прикованы ко мне. Бес, а не девка. – А ты что встал, «кум Шваржаг»? Чего не ответишь? Боишься, что девчонка поколотит!

Во рту вкус железа и ощущение такое, будто песок рассыпали. Сплюнув на ладонь, я беззвучно ругаюсь. В кровавом плевке разлеглись мелкие белые осколки, похожие на битый фарфор.

– Пса крев, ты мне клык сломала, – морщусь я, языком ощупывая непривычно кривые края зуба.

– Ничего, отрастет! – скалится Вилка, ни о чем не жалея. Ее босые ноги скользят по доскам пола, не позволяя скинуть Лиха со спины. – У тебя, подонка, всё отрастает! Кости, рожа, только совесть никак не отрастет!

– Только не зубы, – качаю головой, вытерев ладонь о штаны. – А я так любил этот клык…

– А я любила наш цех! – Вилка поднимает ко мне лицо, и я вижу влажные тропинки слез, проложенные по щекам. – А ты его уничтожил. Посмотри, что они сделали с тетей! А с Хорхой?! Это всё из-за тебя, ублюдок! Ты же ходил на тот заказ. Если не можешь сдохнуть, уйди в туман, пропади просто!

Вилке наконец удается разомкнуть руки брата. Лих с кратким уханьем теряет равновесие, падает вперед, а она, разъяренная, бросается на меня. Я делаю шаг назад, но это не помогает. Девчонка плечом влетает мне в грудь, отталкивая к двери, ногти полосуют меня по шее, кожу начинает щипать.

Будь она не в одной ночной рубашке, будь у нее карман или сапог, чтобы запрятать нож, – и я бы уже бился в агонии, выпуская горлом ярко-рубиновый фонтан. Умирал бы долго и мучительно, пока последняя капля не покинет тело. Как умирают таборяне.

– Не вынуждай меня отвечать! – гаркаю я, размазывая кровь по шее.

Свободной рукой делаю выпад, резким тычком отпихивая девчонку от себя. Скрипнув стопами по полу, но удержавшись на ногах, она притрагивается к ключице, куда пришелся мой тычок. Вилка отвечает ядовитой усмешкой и, пригнувшись, кидается снова. Я встаю в стойку, вскидываю кулаки, но это оказывается лишним. Девчонка, вдруг вскрикнув, повисает в воздухе.

– Хорха, поставь меня на место! – Высокий голос режет барабанные перепонки.

– Хрок-хазу гхи, – гортанно отвечает свинуш, прижав ее лапой к шерстистому брюху.

– Да почему?! – взрыкивает Вилка, засучив ногами на весу. Хорху, впрочем, она бить явно не собирается. – Почему выгораживаете его?! Он же в душу вам нагадил! Вы Билхарта слышали? Мы все теперь просто шлюхи, а этот говнарь – наша бордельная мамка!

Со стороны стола слышится сдавленное сипение.

– Лучше быть живой шлюхой, чем мертвой девственницей, – говорит Табита, и вокруг ее рта трескается темно-багровая корка. Строжка помогает ей сесть, придерживая по-отечески. Чуть поодаль стоит пузырек бурого стекла, донося до ноздрей нашатырный запах. – О Хрем, меня как будто скалкой раскатали, гамон… А вы тут еще склоки разводите, ага.

– Тетя! – Из Вилки сразу выходит весь воинственный дух. Теперь она кажется не дикой кошкой, а беспомощным котенком, которого только вытащили из коробки.

– Жива, жива… – Мастер шмыгает опухшим носом, со вздохом привалившись к столу спиной. – Черта с два я помру так легко, милая. Но от глотка виски бы не отказалась.

– Тетя, тут такое дело типа… – вмешивается Лих. Он выглядит совершенно растерянным. – Ну, э-э-э, Бруг тут сказал… То есть Кибельпотт сказал, ну, типа… Короче…