Начерно - Е.Л. Зенгрим

даже идеальнее, чем у людей на псикране. – Своего рода поцелуй. Жаль, в моем узилище нельзя рассчитывать на что-то более… интимное. Но так даже интереснее, да? Всему свое время, дорогой.

– Будь по-твоему, Шенна, – киваю я.

И, приложившись к концу мундштука, жадно втягиваю алый дым. Так, словно меня давно терзает невыносимый голод и только этот дым может меня насытить. Он наполняет меня, вытесняет все мысли. Внутри не остается ничего, кроме дыма. Дым, дым, дым. И когда взор мой мутится, а сознание путается окончательно, я вижу самый последний образ.

Ухмылка гагатовых губ в ореоле бронзовых кудрей.

А затем прошлое обнимает меня.

Глава 10

Барон любит тебя

Хорек. 642 г. после Падения

Вспоминай, милый. Мучай себя болью минувших лет сколько душе угодно. Только не забывай ни на секунду, что она навсегда осталась в прошлом, а в настоящем есть место лишь для меня… Вернее, для нас.

Шенна, голос в моей голове

Печь нашей хаты горяча, но не горячее отцовского гнева.

– Сними руки, Хорек, – строго прогудел отец. Голос его шершав и низок, будто весь в нагаре.

Я послушно отдернул ладони от печки. Темные отпечатки пальцев на белой глине сразу поблекли от жара, как если бы печь хотела поскорее избавиться от моих следов. Я сжал зубы.

– Отчего же твои ладони потны, Хорек? – раздался позади хриплый смех, ввинчиваясь под самые ребра. – Мараешь печь, кормилицу нашу?

В горле пересохло, стало саднить.

– Они сами, – выдавил я. – Очаг же свят, как свято таборянство.

– Таборянин, если умысла злого не имеет, руками не потеет, – сделался чугунным голос отца. – Мокрые руки случаются у воров, зрадников и трусов. Украл чего? Предать свой табор решился?

– Ни в коем разе, – сглотнул я. Сглотнул не потому что виновен, а оттого что знаю каждое слово наперед.

– Так боишься меня, что ли? – хмыкнуло сзади.

Боюсь, боюсь, заложный подери! Как же до чертиков боюсь! Не впервой, уже проходили, но снова холодела спина и мокли ладони. Молвят, привыкнуть можно к чему угодно, но боль – другое дело. Подчас ожидание боли, знакомой по дурному опыту, только усиливает ее. И никакой привычки к ней нет.

– Молчишь? – выдохнул отец, хрустнув то ли шеей, то ли запястьем. – Ну, молчи. Рот твой меня не боится, стало быть, раз правды не раскрывает, да вот ладони, что псина в течку, сдают тебя с потрохами, Хорек… Но ответь-ка: кем прихожусь тебе?

Я опешил, услышав новый вопрос, что доселе не звучал перед печью.

– Батькой, – растерянно выпалил я.

Звякнули заклепки отцовского пояса. Истерично скрипнули половицы под тяжелыми сапогами.

– Нет-нет, ссыкливое ты отродье, – в нос дало куревом, меня замутило, – барон я тебе, а не батька. И если таборянин духом слаб, то кому его поучать, как не барону? Ты сразу родился сломленным, Хорек, жалким. Но твой барон выправит тебя, ведь таков его долг перед табором. Вышколит, вышкурит, выдернет из этой обертки настоящего мужчину. Даю тебе слово барона, слово Саула.

Я что есть мочи вжал кулаки в печное зерцало. Хотелось просочиться сквозь глину и кирпич, закопаться в угли, чтоб никто не нашел… или хотя бы устоять на ногах.

– Ничего-ничего, Хорек, – голос Саула стал обманчиво мягким, – всем ведомо, что страх лечится любовью.

Рассекая воздух, свистнула нагайка.

– А барон любит тебя!

* * *

Гуляй-град неумолимо брел по глушотскому редколесью. Выворачивал стволы гранитными лапами, буравил холмы тяжеловесным кованым брюхом, но продолжал брести, с грохотом, скрежетом. Голова его, вырубленная в камне наподобие старческой, бесшумно кричала, раззявив закопченный рот. Горб же, колючий от труб, дымом пачкал рассветное солнце, а окна рвали лес какофонией звуков.

Кузни гремели молотами, казармы – оружием и таборянской бранью, а нижние клети, где помещался скот, озверело мычали. Только горнило, средоточие плененных душ, трудилось молча: с кротким рокотом томились в нем бесы, двигая гранит и раскаляя кузни. И лишь изредка, как бы взбрыкивая, озлобленные бесы поддавали жару чрезмерно. Тогда оживал на мгновение гранитный старческий лик, и рот, черный от сажи, скалился пламенем. Поднимался над лесом вороний грай.

Птичьи крики заставили вздрогнуть, и я зашипел от боли. Куртка из зобровой кожи, грубо сшитая и еще не разношенная, скоблила лопатки при каждом резком движении, а спина еще сочилась сукровицей, и та, подсыхая, клеем липла к рубахе.

Но двигаться приходилось: табор жаждал урожая, и все как один бодро сбирались на скорую жатву, осматривая сталь и черненый доспех. Жены, одетые в цветастые туники, заплетали мужьям боевые косы, что змеями сползали с затылков. Молодым таборянам помогали матери и сестры.

Моей жене и сестрам повезло – их не существовало. Матери повезло меньше: та умерла при родах.

Сбираясь сам, я еле успевал и только-только подвязал к перчатке щит-крыло, когда появился отец. Саул вошел на плац-палубу, и таборяне зароптали. Барон был одет в рубиновый кунтуш, подвязанный клепаным поясом. У бедра неизменно покоилась нагайка, от одного вида которой зудела моя спина.

– Ну что, уроды, готовы потоптать южаков? – гаркнул Саул в угольную с проседью бороду.

Таборяне взорвались гомоном, потрясая кулаками.

Барон одобрительно тряхнул головой, и блестящая, с аршин длиной коса свесилась с его бритого черепа. Саул обвел таборян колючим взглядом, и я потупил взор, чтобы не встретиться своими глазами с его, такими же черными.

– Глушота нашептала, что южаки не шибко нас уважают, – продолжал барон, – крадутся по нашей земле, как шелудивые мыши. Думают, табор не видит дальше своего носа. Думают, здесь можно затеряться, слиться с Глушотой…

Таборяне засвистели, обнажая зубы. Барон поднял ладонь, и толпа смолкла. Ладонь у отца желтая, мозолистая и, как всегда, на зависть сухая.

– Но южаки забыли, что табор – это и есть Глушота. И слиться с ней можно единожды, – отец оскалился, – удобрив наши леса. Костями и кровью!

– Костями и кровью! – вторили луженые глотки таборян.

– Костями и кровью, – терялся мой голос в общем хоре.

Довольный собой, Саул ткнул пальцем куда-то в скопище рубак.

– Нир! – позвал он. – Поведешь уродов в бой. Сегодня ты асавул.

Черная масса таборян расступилась. Нир, сухой и узловатый, что старая рогатина, по привычке пригладил вислые усы.

– Ну и ну, барон. Уж думал, не попросишь, – ответил он равнодушно.

По толпе прошел смех. Нира поздравляли, но тот оставался скуп на слова.

– Стал быть, барон, не уважишь нас своим участием? – донеслось откуда-то с краю. Это козье блеянье я бы узнал из тысячи.

– А что, Цирон, – фыркнул