Начерно - Е.Л. Зенгрим

«Зачем терпеть, если результат один! – мурлыкает кожаная подруга, поглаживая воротом по кадыку. – Освободи свою черную изнанку, Бружище! Да, да! Ей нужен жалкий час! Часок, часишко! А ты пока отдохнешь. Даже самым крутым мужикам нужен отдых!»

Я приваливаюсь к холодной, покрытой каплями стене дома. В словах куртки есть доля истины. Ослабить замки, дать Нечистому побалагурить – что может быть проще? Всего лишь час беспамятства, и треклятый зуд оставит в покое. Бес залезет в чей-нибудь двор, вырежет пару семей, ну и что с того? Какое мне дело до мягких мясных людишек? Они бы меня не пожалели. Уж лучше здесь и сейчас, чем в кирхе…

«Да даже если и в кирхе! – вереща от порочного возбуждения, соблазняет куртка. – Разве ты не хотел бы развесить хремовцев под куполом на их собственных кишках?! Только представь: висят и раскачиваются, как куколки на гирляндах! Какой шик! Какое извращенное излишество!»

Нет, это уж слишком. Куртка зарывается. Или это я зарываюсь? Или это зарывается Нечистый, дергая мои сухожилия, точно ниточки марионетки…

«Ну, признайся же! Не делай вид, что не представил этого жирдяя-свинуша с распоротым брюхом! А старикашка? Видишь его? Видишь?! Как забавно сидят его очки на носу, вдавленном в череп!»

– Хватит, – огрызаюсь я вслух.

«Ты что, с дуба рухнул?! – истошно взвизгивает куртка в самое ухо. – Ты что-то попутал, братуха! Мы же с тобой не разлей вода! Как пот и хорошие потрахушки! Как похоть и изнасилование! Как ты, Бружок, и… – куртка облизывается шнуровкой, – и твоя пропавшая сучка».

– Заткнись, дура! – лаю я, переходя на таборянский. Трясущимися пальцами подношу папиросу к губам и вдыхаю так, словно это будет последний глоток воздуха в моей жизни.

Когда дым обволакивает нутро, а в голове поселяется мягкая марь, зуд уходит. Вместе с ним замолкает и куртка. Всё кажется таким нелепым, что уж и не знаю, говорила ли она когда-нибудь по-настоящему. Но теперь мне спокойно. В ночном Прибехровье наконец-то остался только я один, на пару с выкуренной розовой папиросой, обжигающей пальцы.

Шенна взволнованно ерзает по телу. Прости, что забыл о тебе.

– Эй, мужик! – Низкий голос сбивает с меня негу, и я тушу окурок о стену дома. – Чего, белая горячка напала?

Напротив меня, через проезжую часть проспекта, стоит мужичок. Помахав мне дотлевающей папиросой, он вновь прячется под навесом закрытого ломбарда.

– Не, дружище, – вяло отвечаю я, – день был дерьмовый.

– Так дуй сюда! – приветливо смеется он. – У меня микстура есть, да одному не с руки пить.

Я послушно перехожу дорогу и пожимаю протянутую руку. Лицо у мужичка неприметное, не за что глазу зацепиться. Голова прикрыта фуражкой, рукава клетчатой рубашки закатаны до локтей, а на рабочем комбинезоне с подтяжками темнеют масляные пятна смазки.

– На, опохмелись, – он сует мне пузырь с чем-то булькающим, обернутый вощеной бумагой, – только весь не выпивай.

– Обижаешь, дружище, – улыбаюсь я и делаю большой глоток прямо из горла. Рот обжигает огненной водой, пары бьют в нос эфемерной кувалдой. Поперхнувшись, я занюхиваю пойло воротом куртки. – Самогон! Уважаю.

– А то, – довольно отвечает мужик, принимая бутылку назад. – На ночной работе самое то. Твое здоровье!

– А что за работа-то? – По внутренностям растекается славное тепло. – На констебля ты не похож.

– Констебля? Насмешил! – Хлебнув самогона, мужичок жмурится от удовольствия. – Я тут ремонтничаю. Битый час с этой гремлиновой чепухой вожусь. – Он толкает ботинком ящик с инструментами, а после одним подбородком указывает на широкое ростовое зеркало, привинченное к стене ломбарда. Только вот зеркалом его назвать всё же нельзя: блестит, а отражения не дает. – Скоро ж большой фестиваль, вот из Глёдхенстага и прибыло… ик, распоряжение. Надо эти штуки по всему городу установить. В сжатые, мать его, сроки!

– А чего ночью-то? – усмехаюсь я, разглядывая странное зеркало. – Днем не работается? Райончик у нас не из безопасных, дружище.

– Так-то оно так, – затягивается папиросой ремонтник, – да днем не поквасишь: мигом кто-нить ушлый на тебя донесет. А района я не боюсь, сам вырос в Прибехровье, хе!

– Согласен. Ночь – время настоящих мужиков. За встречу! – Получив пузырь обратно, поднимаю новый тост. – Уф, ну и доброе пойло… Так что это за штука-то?

– О, эт ты по адресу обратился. – Ремонтник сдерживает отрыжку, надув щеки и выпучив глаза. – Это псикран называется. Вроде зеркало простое, а только внутри – менталевые стержни. Гремлины как-то их обработали, что псикран твою психику насквозь видит и тебе, получается, твои хотелки показывает… Да только такие, что в городе купить можно. Ну, товар рекламирует, что ли.

– Бесовщина какая-то. – Недоверчиво поднимаю бровь, всматриваясь в мутную гладь псикрана. – Ни черта он не показывает.

– Ну так естес-с-сно! – посмеивается мужичок, хлопая меня по плечу. – Он же спит! Обожди, ща я включу.

Ремонтник хватает из ящика причудливый инструмент, напоминающий отвертку с усиками, и, присев под псикраном, что-то там подкручивает. Временами он кряхтит, ругается по-доброму, а изнутри, в начинке бесовского зеркала, раздается сонное потрескивание.

– Во! – распрямившись и утерев со лба морось, улыбается мужик. – Ща всё будет, дай только нагреться.

Я собираюсь отшутиться, как-нибудь безумно смешно, в стиле старины Бруга, но внезапная вспышка ослепляет меня. Я даже отпрыгиваю от «зеркала», заслонившись от света руками.

– Со всеми так! – дружелюбно смеется ремонтник. – Я в первый раз тоже обосрался. А потом привык, что ли.

Проморгавшись, я присвистываю с удивлением.

– Обалдеть, да? – Мужичок довольно улыбается. – Ну, что видишь? Мне вот он показывает новый комбез, фирмы «Алоис и сыновья». Зеленый, как дубовый листочек, из брезента, а уж карманов сколько – у-ух, закачаешься!

На светящейся поверхности псикрана ярко горит рекламная картинка. В кресле-каталке сидит благородного вида старушка-одуванчик. Седовласая и сухонькая, одетая в чистый больничный сарафан, она хлопает в ладоши, счастливо улыбаясь белоснежными зубами. Вокруг нее собралась толпа родственников: взрослые дети, повзрослевшие внуки и еще пара малявок, сладких и румяных до рвоты. У всех на лицах такие же гротескно-идеальные улыбки и глаза, светящиеся эйфорией. А в центре, встав перед миловидной бабулькой на одно колено, сияет образцовый лекарь, в золотом пенсне, докторском колпаке и халате – всё как полагается. Нацепив на физиономию учтивую лукавинку и приглаживая удалой ус, он протягивает старушке склянку с желтыми таблетками.

Внизу картинки крупными буквами выведено: «ЦВЕЙТОПАМ». А внизу приписочка: «Беззаботная старость без страха и боли!»

– Мне показывает цвейтопам, – хмурюсь я. – Чепуха какая-то. Сам погляди!

– Не, браток, псикран каждому свое показывает, – с видом знатока объясняет ремонтник. – Мне комбез, а тебе вот… У тебя,