Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Это был мой брат?

– Их спекло маслом так, что нельзя точно сказать, кто…

– Хватит, – обрывает Билхарт. – Где они сейчас?

– Ваше благородие, братья не знали…

– Где, етить, эти тела?! – с тупой, мрачной злостью требует Кибельпотт.

– Сожгли, – сглатывает Ульберт, понизив голос. – в бывшей котельной, где теперь трупы нищих жгут.

– Ясно, – выдыхает Билхарт. Кажется, будто он постарел лет на десять: лощеные щеки опали, глаза утратили блеск, и даже вздернутый нос-пуговка сгорбился под грузом утраты. – А ты, выходит, выжил. Мой брат помер, а ты, сволочь козлобородая, цветешь и пахнешь!

– Хремовцы вынесли. – Внутри меня всё сжимается. Неужели не сработало? – Меня и палец… То, что осталось от Вилли.

Билхарт разжимает хватку, и я падаю навзничь. Спина выбивает облако угольной пыли.

– Двуединый дери! Дрянь, дрянь, дрянь, етить! – Кибельпотт смотрит на обрубок Вилли, зажатый в правой руке, а другой в пугающем исступлении скребет свой лысый затылок. – Ублюдки. Свора помойных жуликов и нарколыг. Нет, Калека совсем страх потерял! Я им не прощу. Не прощу, етить! Из-под земли достану, в гузно масло позаливаю! Торчки, паскуды, сволочи…

Над нами, пробившись сквозь задымленное небо города, восходит растущая луна. Полумесяц будто издевается, расплескивая по двору бледный свет. Высвечивает две белоснежные фигуры братьев, отражается от их почти безукоризненной формы, а меня лишь пачкает еще больше. Подчеркивает мои несовершенства, тычет лучами в пыль и застывшие брызги крови на куртке, слепит глаза…

Но Билхарт, кажется, воспринимает его иначе. Развернув третий батистовый платок, почти светящийся в блеске луны, он заворачивает в него останки Вильхельма Кибельпотта и, приложив сверток к груди, прячет в карман пальто.

– Итак, везунчик, ты знаешь, где убийца моего брата? – обернувшись ко мне, с прежним лязганьем спрашивает он.

– Где был, там уже нет. – Кое-как усевшись на земле, склоняю голову. – Сегодня я убил его, за Вилли.

– И как же, етить? – жадно требует подробностей Билхарт.

– Можешь быть уверен, он страдал. Я размазал его по комнате так, что родная мама не узнает, – жестоко скалюсь я. – А потом спалил калековское логово ко всем бесам. «Вялый бутон» тебе о чем-то говорит?

– Говорит. Давно пора было разворошить это гнездо. Но мы же психикой занимаемся, етить! «Организованная преступность – ответственность констеблей», етить! Тьфу, шел бы пропадом Глёдхенстаг со всеми гремлинами! Сраные недолюды. – С миной глубокого отвращения Билхарт всплескивает руками. – Мы видели зарево в шлюшьем доме аж с масел-троса. Ты, говоришь, подпалил?

– Я, – лгу снова.

– Что ж, хоть у кого-то в этом недоделанном цехе есть яйца, етить. Если так, ты поступил правильно. – Кибельпотт задумчиво оглядывает мою куртку. – Значит, это дерьмо на тебе – кровь убийцы моего брата?

– Не только кровь, – киваю. – Еще мозги, слюни, слезы и всё остальное…

Билхарт, подойдя в упор, ногтем поддевает засохший сгусток с моей куртки.

– Фу, какая же мерзость. – Вопреки своим словам, он с нескрываемым удовлетворением размазывает запекшуюся кровь между пальцами. – Жаль, это сделал не я, етить.

– У тебя тоже есть шанс отомстить, дружище, – заговорщически ухмыляюсь. – Перед смертью калековский ублюдок признался, где у них берлога в Прибехровье. Они засели в заброшенном масел-депо рядом с «Усами бедного Генриха».

Билхарт внимательно изучает меня глазами. Похоже, они вновь заблестели тем старым блеском кипучего, самодовольного энтузиазма.

– Вилли никогда не отличался умом, но он мой младший братишка. Если он пил с тобой за одним столом, то, возможно, не такое уж ты и гузно, как твои коллеги… – Кибельпотт сводит брови, размышляя. – Как тебя зовут, везучий скот?

– Бруг. – Закусываю губу, чтобы не выдать нервного смешка облегчения. – Бруг Шваржаг.

– Ульберт, – приказывает мастер Белого братства, – положи ты уже эту цепь и развяжи кума Шваржага. У меня, етить, найдется для него достойное предложение.

* * *

Массивные двери кирхи со скрипом распахиваются, и Билхарт почти с порога оглашает обеденную своим лязганьем.

– Ох, ох, ох! Заскучали, братья? А как поживают наши хремовские оборвыши?

Белые братья выстраиваются в две шеренги, как на параде. Збынек пытается держать осанку, но рот его коробит от боли. На стуле у колонны валяются забытые кем-то впопыхах игральные кости.

Очнувшийся Лих ворочается на животе ленивым ужом. Никто не побеспокоился усадить его как надо.

Хорха вскидывает клыкастое рыло, двигает серым пятачком.

Строжка испуганно вздрагивает. Если бы на переносице у него были очки, то давно бы сползли на кончик крючковатого носа.

Вилка, кажется, потихоньку пришла в себя. Инеистые волосы прилипли ко лбу, растрепались по плечам, но в разрезе их свирепо горят глаза цвета тонкого льда на замерзшем озере.

Однако Табита лежит в той же позе, в какой ее оставил Кибельпотт. Как выброшенный манекен: ни звука, ни движения.

– Итак, мы с кумом Шваржагом заключили сделку, етить. – Билхарт вышагивает по-господски, стуча тяжелыми каблуками. – По условиям этой сделки я дарю вам, господа хремовцы, свое последнее прощение. О, не радуйтесь сильно, это будет прощение-предупреждение. Раздавить вас было бы огромным удовольствием для меня, етить, а для всего города – неоценимой услугой. И поверьте, вы не кормите потрохами миксин только потому, что Кибельпотты, в отличие от вас и прочих свиней, держат свое слово.

Он встает перед цеховиками Хрема, уперев кулаки в бока. Я ощущаю себя подхалимом и гнусным предателем, остановившись подле него. Жутко унизительное чувство, но еще унизительнее осознание того, что я стал непозволительно скользким. Уступки, переговоры, лживые умасливания – всё это не в стиле Бруга.

Что бы сказал отец? Ха, он бы поставил меня к печи и отхлестал как следует. И был бы прав. Ведь привязанности – это зло и бесконечная боль. Ты уже проявил слабость однажды, привязавшись к человеку, и что же? Собираешься допустить эту ошибку опять?

– Условия Белого братства очень просты, етить. – Мясистые губы Билхарта расходятся в злорадной улыбке. – Цех Хрема отныне будет нашей шлюшкой. Теперь вы подумаете дважды, когда решите похватать заказов вне Прибехровья. Вы будете брать только ту работу, что мы вам благородно пожертвуем. Кости да объедки с нашего стола, етить. Нужно прочистить сортир в Белом квартале? Вымаливаете разрешение у нас. – Белые братья услужливо гыгыкают. – В Торговом кто-то наблевал на прилавок и без вас, тряпок половых, не обойтись? – Новая волна смеха. – Встаете на колени и клянчите у братства. Но самая важная часть сделки, господа хремовцы, состоит в том, что вы по любому нашему зову являетесь на дело. Я ли вам прикажу, рядовой брат или даже самая блохастая из наших сторожевых собак – вам должно быть наплевать. Вы не задаете вопросов, не находите отговорок,