Начерно - Е.Л. Зенгрим

Цирон сплюнул в пальцы и вытер о брюхо. Он обрюзг и зарос, что медведь в спячку. Мало того что головы не брил, так еще и взбрыкивал напоказ. Из зависти он вскипал или ради авторитета, но барон его не трогал, ведь четверть всего табора приходилась Цирону родней.

– Я-то знаю, где таборянину самое место, барон. Так-то знаю! – Прихрамывая, Цирон вышел вперед. – В сече ему место, так-то. А кто отсиживается на палубе, тот нежный становится, как молочный южак, так-то.

Толпа стала бурлить, зазвучала пестрая брань. Цирон со злорадной усмешкой приложился к бурдюку. Говаривали, он кормил своего зобра дурман-грибами, а потом пил его мочу: так якобы проходила боль в увечном колене.

– Молчать! – гаркнул Саул, изменившись в лице. – Приберегите ругань для южаков, сукины дети. Их хаять надо, а не друг друга. А кто забылся, тот свое получит, даю слово барона.

Цирон весь побагровел, но перечить не решился. Его толстая мохнатая лапа судорожно сжала бурдюк.

– А непослушных барон прощает, – вдруг улыбнулся отец. – Спесь простительна, коли налегаешь на поганки!

Плац-палуба взорвалась хохотом, и свист недовольных захлебнулся в этой волне. Сквернословя себе под нос, Цирон растолкал таборян и скрылся. Отец же что-то оживленно объяснял Ниру, тыча в кусок пергамента.

До меня ему дела не было. К счастью.

* * *

Когда Гуляй-град с чудовищным грохотом встал, вспахав землю гранитной бородой, из чрева его повалили таборяне. Всадники хлестали наподобие крови, только мглистой, живой, что меняла направление, загибалась кольцами и тут же рассыпалась брызгами, чтобы вновь слиться в единый поток.

Бородатые, в черной коже и с черными же щитами-крыльями, жестокие дикари с развевающимися на ветру косами – вот кошмар всех людей на Юге. Но еще страшнее, когда дикаря несут пять берковцев плоти, курчавого меха и обитых сталью рогов. Пять берковцев чистой злобы с кумачовыми глазами. И таковы все зобры, даже мой ничем не примечательный Храпун.

Впереди на своем буланом, седеющем старике гнал асавул Нир. Даже сгорбившись в седле, он казался очень худым. Отчего-то не делали его толще ни зобровая куртка, ни широкие кожаные крылья, укрывавшие тело от лопаток до запястий.

– Илай, дери тебя Пра-бог! – звонко вскричал Нир, склонив голову; седая коса захлопала по крылу. – Уводи правый бок своры, назначаю тебя асбашем!

Рыжекосый Илай поравнялся с Ниром, на рыжем же зобре, молодом и резвом. На плече у Илая отдыхал увесистый клевец.

– Почем Пра поминаешь, асавул? – пророкотал асбаш Илай, заглушая топот сотен копыт. – Слышу! Куда гнать?

– Через перелесок! – Нир махнул вправо. – До реки и по течению!

– Знатно, знатно! – только и ответил Илай. Высоко подняв клевец над головой, он очертил им полукруг в воздухе. Вскоре рыже-буро-черная масса зобров и их наездников раскололась надвое, и правый фланг отстал. Умчался в сухой сосняк на западе и затих.

– Цирон, Пра-божий ты выкидыш! – вдруг снова завопил Нир.

У меня свело живот, когда солнце закрыл вороной зобр Цирона. Чудовищный зобр. Гигант среди зобров.

– Звал, старик? – проблеял лохматый Цирон.

Я ненавидел его. Даже сейчас с нездоровым удовольствием я представлял, как в его тучную спину врезается южаково копье. Как он неуклюже валится с зобра. Как копыта вслед топочущих превращают его тело в кусок фарша…

– Будешь асбашем, – ответил Нир. – Уводи левый бок!

Я ненавидел его не за то, какой он таборянин. Не за то, что перечит отцу или не бреет голову…

– Давно бы, так-то! – Цирон на ходу отпил из бурдюка, обливаясь и плюясь.

– Встретимся на тракте! – вскричал Нир.

Махнув булавой над патлатой башкой, асбаш Цирон увел левый фланг. Нас осталось около тридцати, а его ватага отдалялась быстро. Но даже когда он превратился в маленькую черную точку, не больше мухи, я всё еще желал ему подохнуть. Сегодня, завтра, в следующем году – неважно.

Но лучше все-таки сегодня.

Была у меня раньше подруга, Михаль. Озорная девица с большущими темными глазами, как у совы. Все таборяне, как мальчики, так и девочки, растут вместе. Так и мы с Михаль росли вместе: в одно время учились объезжать зобров, выделывать шкуры и охотиться в лесах Глушоты. Мы стали близки, ближе, чем с другими таборянами. И подавно ближе, чем с отцом. Быть может, это и злило его? Или его ненависть ко мне не имеет под собой почвы? Я не знаю. Но когда мы с Михаль решили стать ближе… ближе, чем просто друзья… отец нам не дал.

Я помню, как он привел меня на нижние палубы, в зобровый хлев. Специально выбрал момент, когда животные паслись за Гуляй-градом. Там было грязно, до рези в носу воняло силосом и навозом. Тростник на полу был нечищеный настолько, что лип к сапогам.

– Зачем мы здесь, барон? – спросил тогда я, привыкая к темноте. В каком-то стойле мычал напуганный зобренок.

– Не догадываешься, значит, Хорек? – Отец улыбнулся так паскудно, как умеет только он, провел меня в стойло, откуда раздавалось мычание, театральным жестом отомкнул дверцу… Меня затошнило.

В куче душного сена копалось огромное нечто. Розовое, мохнатое, оно пыхтело и будто жаждало зарыться в несвежий стог, разбрасывая в стороны какие-то рваные тряпки. Тогда отец подбавил в фонаре огня – и я оцепенел.

На сене блестело заплаканное лицо Михаль. С заткнутым тряпкой ртом, с кожей белее молока, она лежала мертвецом, боясь пошевелиться, но взгляд ее был прикован ко мне. В совиных глазах не мелькнуло ни мольбы о помощи, ни какого-то подсознательного стыда, осталась лишь ошеломляющая пустота.

– Так-то, паря! – закряхтело большое мохнатое нечто. – Посмотри, как трахаются таборяне!

И это был Цирон. Потный, волосатый с ног до головы подонок, который выбрал в жены Михаль. Отец тогда сказал, что это урок, что привязанность к женщине – слабость. Но я…

– Хорек! – Крик асавула выдернул меня из омута воспоминаний. – Гляди по сторонам!

Обломанный сук чиркнул по куртке, и пришлось пригнуться. Перейдя на рысь, ватага асавула вошла под полог леса. Под копытами хрустели сосновые ветви, замшелые камни разлетались в стороны. Зобры фыркали, но упрямо перли через сосняк, взбираясь по песчаной насыпи.

– Гото-о-овсь! – протяжно заорал Нир.

Впереди забрезжил свет, и зобр асавула сиганул вперед, исчез за насыпью. Вслед за ним исчезали другие таборяне – один за другим прыгали в небытие. За холмом слышался шум сечи.

– Давай, вперед, – прошептал я Храпуну, вынимая из седельной сумки сулицу с трехгранным наконечником. – Ну!

Когда Храпун оттолкнулся от насыпи, солнце на миг ослепило меня. А следом тряхануло о землю так, что я чуть