Начерно - Е.Л. Зенгрим

живучесть сыграла с ним плохую шутку. Когда паря нашелся, волки жрали его заживо. Придушить не придушили, однако горло продырявили, оттого его крик был не громче сквозняка, гулявшего в хате. Израненный, с выпущенными кишками, он до сих пор возникает перед глазами, стоит лечь спать. Кричит, но не кричит. Разевает рот рыбой, выброшенной на берег.

Мне тогда сильно досталось от отца. Печь пришлось белить сызнова.

– Почему он так тебя ранит?! – возмущалась Коста, обрабатывая мою рваную спину. – Ты же ни в чем не виноват! Такое случается, вам просто не повезло…

– Нет никакого везения. – Я крепко сжал зубы, когда девушка коснулась спины тряпицей. – Таборянин рассчитывает только на себя и на табор. Тот малый, должно, рассчитывал на нас, а мы его подвели.

– Как будто побои что-то изменят. – Коста фыркнула, и ее теплое дыхание щекотнуло по шее. – Да не вертись ты! А вообще, думаю, барон к тебе слишком строг.

– Тише! – шикнул я. – Не дай Пра услышит кто.

– Хорошо-хорошо. – Прохладная мазь приятно успокаивала раны. – Я о том, что за эти… месяцы, – она тяжело вздохнула, – я поняла, что ты самый недикарский дикарь. Можешь себе представить? Только бы состричь эту безвкусную косу…

– Не смей! – резко обернулся я. Коса, сплетенная в тугой жгут, хлестнула Косте по лицу, да так, что та откинулась на кровать.

– Я пошутила, вообще-то. – Она потерла порозовевшую щеку. – Но ты тоже мог бы меня похвалить. Например: «Милая Коста, у тебя лучше всех получается обходиться с моей спиной! Михаль тебе и в подметки не годится!»

– Она-то здесь при чем?

– Да ни при чем. – Коста скрестила руки на груди. Шерстяная туника задралась, обнажив острые белые коленки. – Просто зачем ей приходить, когда я и сама могу? К тому же она… жуткая. – У девчонки порозовела и другая щека, и она стыдливо отвела взгляд. – И нисколечко я не ревную, если ты так подумал.

– Рев-ну-ю, – по слогам повторил я новое слово. – А как это?

Коста, как умела только она, закатила глаза, обиженно поджав губы.

– Идиот неотесанный.

* * *

Наступил священный день моего народа, праздник всех таборян – Лита. День, когда солнце достигает своего апогея и светит так долго и жарко, как может лишь единожды в году. Но таборяне не славят светило, ведь оно жжет кожу и слепит глаза, испепеляет пастбища зобров и валит пастухов, одуревших от зноя. Потому таборяне славят Литу – день, когда солнце начинает слабеть и рождается Тьма.

Когда самый долгий день года подходит к концу и ненавистное светило клонится за горизонт, таборяне со всей Глушоты собираются вместе. Девять Великих Таборов и куча таборков помладше сбредаются к нашей единственной святыне, как ползучие гады на запах падали. Мы не паломники, не святые старцы, грызущие просфоры по скитам. Тем, кто родился в таборе, нет нужды молиться, а исповедь для нас – просто смешное слово.

Но Лита – ночь дьявольская. Ночь волшбы и жертвоприношений. Ночь, когда можно всё: блуд, дурман, грызня до крови.

Колоссальные костры, сложенные из целых деревьев, жарили небо, поднимаясь к самой луне. Гуляй-грады застыли в торжественных позах, а в гранитном их хороводе сиял Палес. Титанический столб, мерцающий зеленым пламенем, был засыпан на треть черепами – волков и медведей, лосей и зобров, светловолосых южаков и узкоглазых чкудников. Вся убитая добыча подносилась ему как последнему воплощению Пра-бога на земле.

Таборяне всей Глушоты отдавались Лите, а она благоволила им самой славной ночью в году – ночью без запретов.

Когда я однажды рассказал Косте, почему Михаль такая, девчонка стала сама не своя. Постоянно тревожилась почем зря, а бывало, просыпалась ночью в холодном поту. Она уверяла меня, что всё в порядке, что виновата скверная погода, но я-то понимал: Коста боялась повторить судьбу Михаль.

А отец никогда не обещал обратного.

– Брегель, – прошептала она. – Мне здесь некомфортно.

Мы сидели у малого костра, вокруг которого, как и всюду, галдели и пьянствовали таборяне. Таборяне Саула и прочих восьми баронов.

– Давай позже.

– Чего, Хорек? – Мимо, пошатываясь, проплясал рыжекосый Илай в обнимку с молодой таборянкой. – Не дает тебе твоя южачка отпраздновать? Коли в тягость, можем поменяться!

Девица игриво подмигнула мне, высунув в разрез платья крепкое бедро.

– Не меняюсь, – покачал я головой.

– Эх, – Илай цокнул языком, – скучный ты!

– Может, все-таки найдем место потише? – взмолилась Коста, подняв на меня янтарные глаза, переливающиеся в отблесках пламени. Отказать было невозможно.

– Бес с тобой, – сдался я, снял свой нарядный, цвета спелой вишни кунтуш и постелил средь зарослей шиповника.

Коста села, вытянув стройные ноги, и похлопала ладонью рядом.

– Присаживайся же.

Я послушался, но Коста отчего-то закатила глаза.

– Что не так?

– Ты ужасно необходительный, даже для дикаря! – Она вздохнула. – Хочешь, чтобы я замерзла?

– Могу развести костер, это быстро.

Я привстал с кунтуша, но Коста потянула меня за рукав рубахи, и я сел как получилось, вплотную к ней.

– Вот же болван! – рассмеялась она и положила голову мне на плечо, так и не отпустив рукав. Медовые локоны рассыпались по моей груди.

– Ты когда-нибудь думал, что это судьба? – неожиданно спросила она. – Одному Двуединому известно, где бы я была, не окажись ты тогда… там. Я же могла быть на месте тетушки Диты, но ты не дал. – Она обернула ко мне лицо, неестественно белое, неправдиво чистое. С маленьким подбородком и крошечной горбинкой на носу, что совсем его не портила, а даже… украшала, что ли. – Почему ты не дал?

– По закону табора… – начал я.

– А еще? – перебила Коста.

– Ну, – я запнулся, – мне подумалось, что ты самое необычное, что я видел в жизни. Такая… ненастоящая. Не из этого мира. Как снег летом.

– Продолжайте, пан дикарь. – Она хихикнула, скрестив самые необычно красивые ноги на свете.

– Я тогда понял, что если не прекращу это, не остановлю Цирона, – я посмотрел на луну, словно она могла отсыпать мне нужных слов, – то до конца дней себя не прощу. Нельзя портить такие чудеса, ведь, может, другого подобного и за всю жизнь более не встретишь.

Коста приподнялась на локте и заглянула мне прямо в глаза. Стало волнительно.

– Глупо звучит, знаю, – попытался я защититься.

– Какой же ты… – Она обхватила меня за шею, и я поплыл мыслями.

Я даже не поверил, что это ее губы прикасаются к моим. Разве может существовать нечто такое мягкое? Точно пуховое облако, только лучше. Я словно весь обратился в этот момент. Мое тело ощущалось только там, где меня обнимала Коста. Мое лицо жило лишь там, где касалось ее лица.