Начерно - Е.Л. Зенгрим

откидывается на спинку кресла, заложив одну лапу за лацкан пиджака, – что последняя бригада межевщиков не вернулась с рекогносцировки. Поэтому Глёдхенстаг возлагает на вас миссию выяснить, в чем причина их пропажи, и своевременно уладить… нестыковки.

– Нестыковки? Какие еще нестыковки?

– Предполагается, в пропаже виновны территориальные особенности.

– Вредители, что ль? Какие именно? – А вот это уже беспокоит. – Шишига или подмошник? Лишай-баба?

– Это вам и предстоит выяснить. Транспорт выдадут, а проводника найдете непосредственно на блокпосте.

Под столом я чувствую, как что-то потерлось о мой башмак. Смотрю, а там тваринка размером с кошку. Четыре лапы, щуплое тельце, и один-единственный глаз сверкает в темноте. И слышно только, как мелкие зубки шкрябают подошву, методично так, со смаком.

– Ты что, шрюпа завел? – усмехаюсь. – Я-то думал, вы их не выносите!

Шрёбер непонимающе морщит розовый лоб, заросший пучками серых волосков, после глядит под стол – и как застрекочет. Тонко так, часто-часто – очевидно, какая-то гремлинова ругань. Такая бурная, что даже окуляр покидает Шрёбера и закатывается под ширму. Секретарь соскакивает вниз, почти скрываясь под столом… Но слишком медленно.

– Убежал? – посмеиваюсь я.

Гремлин отвечает раздраженным писком, забыв про коробочку. Впрочем, тут и без перевода ясно.

– Подробности в инструкциях. – Шрёбер нетерпеливо подталкивает мне тонкую бурую папку. Мысли его заняты пропажей окуляра. – Получите шагоход в отделении «Бехперевозок» и выезжайте.

* * *

В «Бехперевозках» мне выписали подержанную самоходку – треногу фирмы «Вогельмир», надежную, как гремлинские часы. Я, конечно, взбрыкнул: как рулить этой махиной, если до сих пор я управлялся лишь с зобром? Местный начальник покрыл меня отменной бранью, но, увидев цеховую книжку, сжалился и всё доходчиво объяснил.

Как выяснилось, это не так уж и сложно. Не сложнее, чем в пору гона подрезать зобровы копыта. Уж не знаю, чего Вилка так выпендривается своим шагоходом, но с «Вогельмир» мы поладили быстро. Местами подернутая ржавчиной, с одной скрипящей лапой, эта характерная старушка все-таки донесла меня до Крайнего. Однако дальше идти отказалась. По обводненному щебню «Вогельмир» шла замечательно, но стоило сойти на обочину – мгновенно вязла, рычала бальзамником и кашляла горьким дымом из трубы.

А за Крайним щебня не было.

«Нерационально», – объяснили бы гремлины. И были бы правы.

Щебнем рационально посыпать дороги где-нибудь в пригороде – там нужнее, там ходит толковый люд. А в сраную глушь мы пошлем господина Шваржага, который мало работает и слишком много пьет, чтобы жаловаться на бездорожье.

Так что «Вогельмир» я оставил за постоялым двором – длинной хибарой, покалеченной вечной промозглостью. Она, завалившийся внутрь сарай и вонючий, сплошь в тине колодец – вот тебе и весь Крайний, на который со всех сторон наступает болото.

Потолки в хибаре закоптелые: здесь топят по-черному, но дым не уходит без остатка, и непослушные серые лохмы вьются вверху по углам.

В хибаре стоит марь, и я делаю глоток невкусного пива. Приходится быть начеку, чтобы не порезаться о сколотую кружку. Да и само пиво без пены и кислое, как моя рожа, пса крев… Пью я не потому, что хочу накидаться. Я пью от скуки: худое занятие лучше, чем никакого, иначе разморит.

А может, ты правда хочешь накидаться, Бруг? Ну же, давай еще по пивку! А закусишь таблеточками… Так сказала бы куртка, если б ее не затыкал цвейтопам.

Есть в Крайнем, помимо меня, еще постояльцы, режутся в кости за столиком из бочки. Двое из них – простые на вид мужики. Косматые, одеты во что попало, но вооружены качественно: один держит самострел на коленях, другой – копье у спинки стула. У обоих похожий вид, праздно-скучающий, будто время закольцевалось около стола и мужики должны играть одну и ту же партию до конца веков.

Только третий у них отличается. Ряженый в старый жакет и штаны из кожи, он пьет больше всех. Замызганная стопка с льняной водкой ходит по кругу, но ряженый льет себе вдвое. Опрокинет вторую молча – и лишь притопнет по доскам. Его высокие бродни до середины бедра заставляют меня улыбнуться.

А вот и проводник.

– Бруг, говоришь? – Он оборачивает ко мне серое небритое лицо. Впавшие глаза смотрят безучастно и слишком трезво для того, кто так налегает на огненную воду. – Знакомы будем: меня Невкусным зовут, а это парни – Радим и Габа.

Те кивают одновременно, и я не могу понять, кто есть кто.

– Невкусный? – переспрашиваю я. – А у тебя много общего с тем пивом, что я заказал.

– Ссанина та еще, – понимающе кивает он, – потому мы больше по спирту. Водка – она и на болоте водка.

– А отчего Невкусный? – скрещиваю руки на груди. – Девке какой-то не понравился?

Габа и Радим перестают играть и косятся теперь в мою сторону. Кости так и замерли в кулаке одного из них.

– Водилась у меня девка, и всё ей было по вкусу – жена называется. Умерла, правда. – Невкусный даже бровью не ведет. – С кличкой всё проще… Нехай Габа расскажет.

– Я-то? – кашляет Габа. Тот, что с ослиными зубами и большой родинкой под носом. – Это чичас барин наш Невкусный, а тадыть егерем был…

– Егермастером, – ворчит Радим, чей лоб испещрен оспинами, а щеки заросли бакенбардами. – Всё ты путаешь, дура.

– Гузну слова не давали, – обижается Габа. – Ну да, егермейстером был, а то. Дело тадыть за горами было, когда еще в княжествах револьнюции не случилось. Мы барину служили: я шкуродером, стал быть, а Радим того… собачником.

– Собачник – твой батя, – Радим оскорбленно харкает на пол, – а я псарь, шельма.

– Как хезало ни назови, всё одно будет, – философски парирует Габа. – Дык вот! Дело было после охоты. Надыть нам с Радимом как-то было вернуться в сторожку, чтоб собак и тушки уволочь… А барин остался в лагере куковать – силки расставить, кажись. Возвращаемся, а его нету! Только кровавая дорожка куда-то в кусты, а оттудова – к старой штольне.

– И что, умер-то барин? – усмехаюсь я.

– Чи шо? – крутит у виска Габа. – В штольне и лежал! Вышло-то как: на барина упырь сиганул. Подрал его, гнида, изрядно – без слез не глянути. Уволок уж к себе на рудник, в гнезде уложил… А жрать не стал!

– Оттого и Невкусный, – вставляет свой грош Радим.

– Всё так, – подтверждает серое лицо. – Сказку послушал, теперь сам давай.

– Сапожки твои привлекли, дружище, – начинаю я издалека, – не промокают?

– Не жалуюсь, – отрешенно отвечает пока-не-проводник. – Для этой смежди в самый раз. А ты-то, дивлюсь, не туда собирался. Вон, на самоходке приехал, курточку легкую надел…

– А кожа-то годно сдублена, поди бычья. Почем куртец отдашь? –