Начерно - Е.Л. Зенгрим

чистую, что в намытых булыжниках можно было увидеть свое отражение. У корней башни притулились всякие постройки: какая-то просторная мастерская, откуда доносился скрежет; десяток тарахтящих масел-гаражей, а чуть поодаль – здание неясного назначения с чем-то вроде пожарной каланчи на крыше. Наверное, где-нибудь в Прибехровье эти дома стали бы украшением квартала, но здесь, на фоне громады Глёдхенстага, они казались не более чем смехотворными прыщиками.

Ведь Глёдхенстаг, срастаясь из витков посередине, устремлялся ввысь. Чем дальше в небо, тем строже становилась башня. Стены ее ощетинивались острыми ребрами контрфорсов, обрастали шипами ложные арки, а зубчатые фиалы появлялись тут и там, похожие на морды змей из Сумеречных пустошей. Меж ежистыми формами и кусачими фигурами зияли узкие оконца. Мириады их рядами взбегали вверх по мрачному телу Глёдхенстага, точно выгрызенные колонией насекомых. Но самое впечатляющее находилось еще выше.

Бесчисленная армия человеческих силуэтов, застывших в камне. Статуи прочно вросли в угловатые ниши, разбросанные тут и там плотным узором. Скорбные старцы прижимали к мантиям длинные бороды, задумчиво поглядывая на Бехерплац с высоты. Мужчины помоложе, хмурые, воинственного вида, держали на плечах колючие своды. В беззвучной молитве складывали ладони сухие старухи, а тонкие девицы царственно восседали в тенистых альковах, свесив книзу босые стопы.

Когда-то лики этих статуй были красивы, я уверен. Теперь же они неразличимы. Сквозь темные глазницы и раскрытые рты, взбираясь вверх по протянутым рукам и стягивая затылки терновыми венцами, проросли уродливые прутья гремлиновых приборов. Отростки беспощадно пронзили тела статуй, расползлись вокруг пятнами металлической плесени, и теперь чудилось, что вся эта скульптурная группа – жертвы показательной казни, зверски прибитые к стенам Глёдхенстага, распятые на потеху толпе… И во славу науки, конечно.

Вереница их, обреченная на вечное страдание, тянулась к самому шпилю, такому же зубчатому, ребристому, злому, как сама башня. Утыканному странными колючками и крючьями под стать головке чертополоха – и объятому кольцом разноцветной хмари. Облако закручивалось воронкой, водило хоровод, будто шпиль манил прикоснуться к себе… Но каждый раз хмарь отступала, лишь легонько лизнув начищенный дождем и ветром базальт.

Мне удалось сбросить с себя оцепенение не сразу, да и то благодаря Двуединому. Вернее, пузатому колоколу в его соборе, который лениво отзвонил полдень. И вот, потерев глаза и выругавшись, я уже спешу к широкой парадной лестнице. Чертова лестница, ступеней в ней больше, чем глистов в брюхе помойного пса.

К счастью, канцелярия, которая мне нужна, помещается на нижнем этаже. К несчастью, нижние залы Глёдхенстага такие исполинские, что позавидует и неф собора Двуединого… если бы не тысяча затворов, делящих канцелярию на десять тысяч крохотных клеток. В каждой клетке сидит по глёдху – гремлину, по-нашенски, – и каждый грызет грибные хлебцы.

Да, залы канцелярии просто огромны, и всё равно провоняли подземными грибами, их пряным, даже чуточку парфюмерным душком. Ведь гремлин должен грызть, грызть и точить зубы, почти круглые сутки точить, лишь бы резцы не загнулись в бараньи рога.

Мой гремлин, с окуляром на глазу, тоже грызет, но мигом прерывается, стоит мне войти в кабинетик. Я встречал гремлинов раньше – в основном у порогов ростовщичеств или других заведений, где нужно много считать, – и до сих пор не могу привыкнуть к виду этих кротов-переростков. Низкие, смахивающие на морщинистые дыни с когтистыми розовыми лапками и головами без шеи, они смотрят на меня с каким-то предубеждением, прямо как наши, человеческие, толстосумы. Щуря мизерные подслеповатые глазки. Морща кротовьи носы.

– ГД-54-6… 621? – запинаясь, читаю с обрывка бумаги. – Бес ногу сломит в этих ваших лабиринтах.

Чертова канцелярщина… Проще отыскать гремлина без хлебца, чем нужную клетку по номерку.

Но моему гремлину плевать. Порывшись в ящике стола, он прикладывает к розовому горлу маленькую коробочку, нажимает на ней какие-то рычажки и… отвечает мне неестественно чистым голосом, похожим на урчание механических котят:

– Запрос ГД-54-621 обработан. Присаживайтесь, господин Шваржаг. Я, секретарь Шрёбер, ставлю вас в известность, что вашему цеховому братству назначено поручение. Если быть точным, это перевод от Белого братства на адрес вашего. Подписано господином Кибельпоттом лично. Извольте взглянуть.

На фоне можно расслышать малозаметный шум, будто крыса попискивает, но я-то знаю: это и есть гремлинов язык. Люди-кроты так и остались кротами, пусть и носят костюмы с иголочки и имитируют нашу речь. Под оберткой они – всё те же скрупулезные рудокопы, над чьими норами, как зараза, расплодилось человечество.

– Поручение? – Облегченно чешу бороду. Я-то уж боялся, опять выпишут штраф или очередной выговор за… как же там… а, «несоблюдение цеховой этики». – Что за поручение, дружище?

Гремлин недовольно шевелит вибриссами. Видно, коробит его общение не по протоколу.

– Распоряжением Глёдхенстага вам поручено обследовать топи.

У меня вырывается присвист.

– Смеешься? – Не раздумываю даже. – Уж лучше за одержимыми по помойкам гоняться, чем в Старый город. Кого ни спроси, любой тебе скажет: гиблое местечко.

Гремлин не смеется. Я не уверен, умеют ли они хотя бы улыбаться своими одутловатыми щеками.

– Ваш пункт назначения не Старый город, – пищит-урчит Шрёбер, – а земли за блокпостом Крайним.

– Да какая разница? Что то дыра, что это, – не унимаюсь. – Неужели во всей Бехровии нет мальчика на побегушках получше?

– Как следует из последних ведомостей, господин Шваржаг, вы и есть самый подходящий кандидат на поручение. – Шрёбер сверяется с ведомостью на столе. – Активные поручения у вас отсутствуют… давно. Плюс последние ведомости из цеха Хрема показывают, что работа вам не повредит.

Я уже собираюсь вознегодовать, но вспоминаю, сколько грошей просадил за эту неделю. И за прошлую. Черт, то были даже не мои деньги, их я занял у Табиты. Потом взял в долг у Строжки, а после у Лиха… Дорого же в наше время топить одиночество в крепком алкоголе. Жечь в папиросах – тоже. Но дороже всего эти чертовы таблетки от одержимости. Строжка настоял, чтобы я не налегал на цвейтопам. Но если пропил целый курс, уже трудно остановиться.

– Вы вправе отказаться, – гремлин поправляет окуляр темного стекла, – но в таком случае Глёдхенстаг будет вынужден рассмотреть вопрос вашего разжалования как цехового подмастерья до штрафной позиции цех-добровольца. А учитывая тот факт, что данное поручение является переводом от Белого братства, то…

– Ладно! – сдаюсь. – Может, лучше расскажешь уже, в чем соль?

Секретарь Шрёбер кивает. По его кротовьей мордочке хрен поймешь, что он испытывает, но я уверен на все сто: канцелярская крыса жутко довольна победой.

– Глёдхенстаг рассматривает территории за Крайним для добычи, скрэт-тэт-тэч, – Шрёберу не удается подобрать нужное слово, – торфа, именно.

– Так и добывайте! – фыркаю в бороду. – Я что, торфовед тебе?

– Проблема в том, – гремлин