Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Ишь загнул! За половину! – снова харкнул Радим, поправив самострел. – Возьму за целую крону и стопку горилки.

– Не продаю, – обрубаю я. «Разве за пачку цвейтопама», – предательски свербит в мозгу. – Я здесь по конкретному делу, вообще-то. И куртка мне для него нужна.

Габа с досадой бросает кости, Радим пыхтит в бакенбарды что-то неразборчивое.

– Так и иди по своим делам, – вздыхает Невкусный, – и у нас есть дело.

– Мне нужен кто-то, кто отведет на болота.

– Ты уже на болотах. – Невкусный смеривает меня немигающим взглядом.

– Мне, дружище, надо дальше, – улыбаюсь безрадостно. – А у тебя, гляжу, обувь подходящая. Тропы знаешь?

– Может, и знаю, – уклончиво отвечает он. – Но на болота не поведу.

– Плачу серебром. Много.

– Ты, наверное, не понял. – Невкусный наливает себе водки. – Мне в той штольне упырь оба соска отгрыз. Наживую грыз, скотина, чтобы болью моей напитаться. А я потом его выследил, лапы переломал и все зубы щипцами повыдергивал.

Невкусный опрокидывает рюмку, притопнув по доскам. Где-то под полом шуршат потревоженные шрюпы.

– Я к тому, что я не трус, Бруг. Знаешь, как вопит упырь, когда ему угли в живот зашиты? А я знаю. Но подыхать в трясине мне нельзя, дело еще не доделал. Мы тут человека ищем.

– Ого, да вы прямо с ног сбились! – Я теряю терпение. – Давай-давай, пей. Может, хоть дно бутылки найдешь!

В уголках глаз начинает мутиться – чувство, знакомое до одури. Скоро затошнит, зачешется во лбу, а в голову полезет всякое. Но помогает желтая шайбочка цвейтопама – лучшее спасение от негодования и дурных мыслей. А главное, от приставучих бесов.

– Не тебе меня осуждать, – отводит глаза Невкусный. – Я хоть таблетки не глотаю, как некоторые.

Я фыркаю и ухожу.

Бесполезные обмоченные тюфяки. Приросли уже к стульям задницами, как грибы какие-то. Да пусть хоть стухнут здесь, мне-то что? Три куска старого перепревшего…

– Эй, – окликает меня Невкусный, – ты поспрашивай леперов.

– Сам знаю, – не оборачиваясь, буркаю я. Я, который о леперах и не думал.

Оказалось, леперы сгрудились в конце хибары, их не меньше двадцати. Перемотанные бинтами с ног до головы, они кипятят и сушат протертые повязки в котлах, и этот круг непрерывен.

У одних леперов гноятся культи, у других – лица под холщовыми мешками с прорезями для глаз. Есть еще несколько третьих – неподвижные живые язвы, чьи бинты не успевают просохнуть. У леперов не различить мужчин и женщин, подростков и стариков. Все они – какая-то однообразная буровато-серая масса крови, обрубков и грязной марли.

Леперы городские – чуть ли не образчики добродетели: с хворыми нянчатся, с бродягами, с сиротами… Нет, они тоже выглядят худо. Мертвенно-бледные или с желтыми белками глаз, сухие, как жерди, или с грудной жабой, с печеночным фетером изо рта… Я знал, что в леперы идут безнадежно больные. Но леперы Крайнего, самые безнадежные из безнадежных, пришли сюда доживать.

Гремлины поставляют в Крайний обозы: с едой, водой, тряпьем. Приходит даже ароматическое масло в аккуратно законопаченных горшочках с клеймом Глёдхенстага. Но гремлины просчитались: у леперов нет женщин, кто оценил бы подарок, как нет и мужчин. Зато вся их братия пахнет теперь одинаково: проказой, дерьмом и ладаном.

Меня привлекает одна леперка. Наверное, потому что я смог определить пол. Это обычная бабка, только слишком измождена и одета в лохмотья. Ее голова навсегда склонилась набок, скошенная неведомой старческой болезнью, но на фоне прочих она просто пышет здоровьем. Не изгибая шеи, старуха ловит мой ищущий взгляд и подзывает крючковатым пальцем.

– Не бойся, милок, мы не заразные, – скрипит она сухой искалеченной ивой. – Всяк рад своей болячкой поделиться, да ни один не может. Разве што укусит до крови, хе-хе.

– А ты не выглядишь умирающей, – подхожу я.

– Чего ж? – В складках морщинистого рта прячется улыбка. – Жизнь токмо и есть что умирание.

– Тогда твое умирание поприятнее, чем у этих, – киваю в сторону стонущих.

– Шфельгин хоть и божештво недугов, но болячки шлет не из злобы. – Старуха поднимает палец кверху. – Одному знак дает, шоб жил иначе… Другому – што на том свете заждались. А мне вот, покамест ишшо молодкой была, в детках отказал.

– Повезло. Дети жутко тупые.

– Молодой ты, милок, – машет рукой, – и глупый. Янто для себя решила: покуда на ногах стою, буду сирым помогать. Кажный нонче сам себе господин, так и ты по-своему решай… А уж по совести Шфельгин рассудит!

– Да-да, с нетерпением жду, что же он там нарассуждает. – Я делаю шаг назад, когда какого-то лепера начинает тошнить. – Э-э-э, у меня вообще вопрос был.

– Янто догадалась, милок, што ты не якшаться со мной хошь. – Старуха перхает, как заглохший бальзамник «Вогельмир». – Спрашивай. Чем смогу помогу.

– Мне на болота надо, – как же осточертело пояснять заново, – дальше за Крайний. Местное мужичье об этом и слышать не хочет, вот я и думаю… Вашему брату ведь нечего бояться.

– Нечего, – моргает старуха. – Дак средь нас все бездельники в лежку лежат. А нележащие – тех в крайний путь провождают.

– И кронами тебя не соблазнить, конечно?

– Не тот ужо возраст, шоб деньге радоваться, – ностальгически вздыхает она. – А вот пойду я с тобой, милок, а они што? Тут жеж такая петрушка случится… Не могу я, милок, уж прости старую.

– М-да, – морщусь я, – какой двор деловой! Все либо заняты, либо не видят ни черта, либо при смерти.

– Каков есть, – пожимает она плечами. – Да ты пожди денек, из Бехровии обоз прийти должон, авось прибудет и тебе помочник.

– Ночевать? Тут? – Нервно улыбаюсь. – Спасибо, бабка, удружила.

Но делать нечего. Либо в угол завалиться и проспать сутки, пока шрюпы глодают ботинки, либо напроситься игроком в кости. Но возвращаться к мужичью – всё равно что признать поражение. Нет уж, не дождутся. А спать… Лягу, как припрет. Не хватало еще час ворочаться, давясь гнильем и ладаном.

Прислонившись к дверному косяку, зажигаю сигарету. Пока не кончится пачка, буду курить. А потом… Потом будет потом.

Я делаю первую тягу, наполняя рот дымом, – и резко вдыхаю в легкие. Крошечные яды всасываются в кровь, тело слабит – и ощущаешь неожиданный покой. «Забей на трудности, – сказала бы куртка. – Предоставь это куреву!»

Жаль только, что сигарета не доведет до болот.

– Кто курит? – Слепой хозяин поводит носом, как древний сторожевой пес. – У меня курить запрещено.

– Шутишь? – возмущаюсь я, чуть не роняя сигарету изо рта. – Какая разница? Здесь же пасет, как у Шфельгина под хвостом!

– Не шучу. – Хозяин мотает головой. – Кури на улице и мокни. А