Начерно - Е.Л. Зенгрим

Упрямый козел всю плату бальзамом берет, а потом продает втридорога.

– Сколько?

– Одна папироса – одна квинта. – Он поводит белесыми глазами из стороны в сторону, словно видит мою пачку насквозь и пересчитывает сигареты. – Две папиросы – две квинты.

– Да это ж грабеж, – сплевываю я. – Уже целый незель за пиво отдал. Или мне до города на своих двоих топать?

– Хочешь тут торчать, соблюдай правила, – тыкает он пальцем левее меня. – А то ж я констеблей вызову. Уже были прецеденты.

– Ну-ну. – Я открываю дверь, но задерживаюсь на полпути наружу. – А пиво твое, кстати, – ссанье.

* * *

Когда я выхожу наружу, дождь уже кончился. Осталось только мокрое послевкусие, что оседает на губах нотками стоячей воды и разбухших веток, склизких под отпавшей корой. Только распогодилось, и в воздухе уже зудит болотная мошкара. В глаза лезут крошечные мушки, охочие до соленых слез, а вокруг шеи жадным роем пищат комары. Жирные и ленивые, не то что городские, они даже не уворачиваются от шлепков. Зато если один такой впился, надолго запомнишь его треклятый носик.

– Сейчас вы у меня получите, кровососы шельмовы… – злорадно бубню я, доставая из кармана шприц. «Блохогон-200: с нами не кусают», – обещает надпись на ампуле.

Один болезненный укол в вену на изгибе локтя, и вот отрава уже течет в моей крови. Отбросив пустой шприц, я стою какое-то время, прислонившись к стене. От дымлиста и так слабит, а в паре с «Блохогоном» вообще наполняет голову вяжущей мысли одурью… Зато гнус побрезгует грызть старину Бруга.

Зажав недокуренную сигарету в уголке рта, сворачиваю к останкам сарая, туда, где между ввалившимися бревенчатыми ребрами скучает «Вогельмир». Спряталась под куском брезента, замаранным жирными пятнами бальзама. Долго тебе еще здесь ржаветь, сиротка! Если боги милосердны, погрустишь одну ночь. Но боги те еще сволочи, уж поверь мне, никчемному одинокому пьянице. Коста меня бросила, но ты-то точно дождешься. Тебя, в отличие от живых, можно отключить, не боясь за то попасть в казематы.

Ладно, заберу саквояж, докурю сигарету – и обратно куковать. Черт! Долбаный фонарь, вроде горит, а не видно ни зги. Можно было и не снимать этот хлам со столба, только в саже перемазался…

– Дяденька!

Мое сердце, напичканное таблетками, готово остановиться. Саквояж почти выскальзывает из рук, а его содержимое испуганно-железно брякает. Что может быть хуже ночи на болоте? Только детский голосок ночью на болоте.

– Дяденька! – повторяется снова. Прямо за спиной, пупырчатой от мурашек.

Я делаю над собой усилие, чтобы обернуться, и с руганью отступаю назад, по щиколотку увязая в грязи. Передо мной стоит ребенок, мальчик лет десяти. Потасканная шубейка так ему велика, что рукава волочатся до колен, а макушка торчит из воротника уж очень несуразно, будто детскую голову привинтили к телу коренастого шрюпа. Русую лохматую голову с большущими глазами, как у внезапно проснувшегося сычика.

– Надо завязывать с цвейтопамом… – шепчу себе под нос. – Сгинь, гребаный морок!

Я крепко зажмуриваюсь, но когда разлепляю веки снова… мальчишка еще там, разглядывает меня во все свои глаза-блюдца.

– А что такое «цапля-пам»? – озадачен паренек. – И зачем с цапелем завязывать?

– У меня крыша едет? – обескураженно хмыкаю. Кажется, теперь и глаз дергается.

Мальчик заглядывает мне за плечо.

– Тут нет крыши, – взвешенно отвечает он. – Сарай уже давно поломался.

С пару секунд я молча смотрю на мальчонку, а он на меня. Я пытаюсь понять, что это меня так пришибло, препараты или пиво со спорыньей, а паренек… Не знаю, думает ли он вообще и может ли он думать, если всё это плод моего воспаленного разума. Ведомый каким-то сиюминутным порывом, я хватаю малого за плечи и трясу, да так, что голова у него начинает угрожающе болтаться.

– Меня-а-а-а, – балаболит он, – ука-ча-ча… е-е-ет!

Я прекращаю, нащупав под шубой хрупкое теплое тельце. Да и пахнет он как-то очень по-настоящему, мокрым котенком, что ли.

– Ты серьезно живой? – спрашиваю я первое, что приходит на ум.

– Живой-живой! – заверяет тот, держась за лоб. – Зачем тормошишь?

– Ну, э-э-э… – теряюсь. – А что бы ты сделал? Дети по глуши не шастают, тем более ночью.

Мальчишка шмыгает носом и делает не по годам серьезное выражение лица.

– Представился бы. Папа говорит, так правильно, когда кого-то не знаешь. – Он слегка медлит, но затем уверенно протягивает мне руку, вернее, рукав. – Меня Лешко звать.

– Ну, допустим, Бруг. – Я пожимаю маленькую ладонь. Она оказывается на удивление горячей: ну еще бы, столько меха-то.

– Бр-р-руг, – повторяет он, как бы разучивая. – Словно рычит кто. Бр-р-р-у-уг.

– Да-да… – закатываю глаза. – А Лешко звучит как «мешок». Или «вершок».

– Ты дурачок? – спрашивает он без намека на шутку. – Папа говорит, это хорошее имя. И мамочка тоже так считает. А вот про Бр-р-руга никто так не говорит!

– Ладно, дружище… – Я оглядываюсь по сторонам. – А родители-то где твои, малой? Бросили?

– И ничего меня не бросили. – Лешко обиженно кутается в воротник. – Папа на работе, а мамочка дома. Мы дальше живем. Через воду надо идти, идти… Поэтому к нам в гости никто и не ходит, а жалко…

– В смысле «дальше»? – недоверчиво щурюсь. – За Крайним?

– Ну да, – пожимает плечами Лешко. – Мамочка говорит, мы там живем, потому что ей нельзя сухим воздухом дышать. Она начинает сильно кашлять, и ей становится плохо.

– Постой-постой, малой! А кучка занудных дядек здесь недавно не проходила? – Я поднимаю фонарь, указывая на щебнистый тракт. – По дороге, имею в виду.

– С лопатами?

– Именно, дружище, – не верю своему счастью.

– Проходили! – кивает Лешко. – Мы их видели. Мамочка тех дяденек почти до дома проводила, звала на чашку кавы, но они не зашли… А обратно, дивится, другой тропкой завернули.

И, похоже, не дошли. Или кто-то еще по дороге пригласил их на званый ужин. Возможно, им даже предложили участие в супчике дня, но уже без права отказаться.

– А меня ты сможешь туда довести, малой?

– Могу! – охотно соглашается Лешко, возбужденно почесав в затылке. – А на чашку кавы зайдешь?

– Посмотрим, что твоя мамочка скажет, пока папа на работе, – фыркаю я. – А ты тропы точно знаешь?

– Обижаешь, – задирает нос Лешко. – Я здесь как цапель хожу! Как цапель-пам! Только вот…

– Денег клянчишь, паразит? – Лезу в карман за мошной. – Так бы сразу и сказал. На вот, вырастешь – на девок потратишь.

– Нет, ты точно дурачок, – присвистывает Лешко. – Я другое сказать хотел, Бр-р-руг.

– И что же?

– Не тормоши меня больше!

* * *

Траурные согры остались позади, но строй черных ольх еще долго шептался за спиной. Скорбно вторили им